— Это Лии, — ответил мне оказавшийся рядом Мон.
— Лии… — заворожённо повторил я.
— Да. Она дочь шамана Мадаха. Как прибудем, сразу отправимся к нему. Салоне привыкли к тому, что время от времени их посещают туристы и учёные, потому они не обратят на нас никакого внимания. Без одобрения Мадаха с нами даже не заговорят, — продолжал Мон, но я его не слышал.
Моё прекрасное «виденье» спрыгнуло с утёса скалы и скрылось в густых изумрудных зарослях. И только тогда я перевёл взгляд на своего собеседника.
— Что ты сказал? Салоне? — переспросил я, словно очнувшись ото сна.
— Так бирманцы называют мокен, — пояснил Мон.
— Ясно... ясно… А на каком языке с ними говорить?
Загадочно улыбнувшись и устремив свой взгляд в том направлении, где я только что лицезрел Покахонтас, Мон многозначительно произнёс:
— На языке души и жестов…
— Я серьёзно, английский?
— Немного, только с Лии, но она знает и ваш язык.
Моему удивлению не было предела. И давно забытое щекочущее ощущение радости от предвкушения зародилось в моём сердце.
— Откуда? — только и смог вымолвить я с дурацкой улыбкой на губах.
— Она Хонгкван.
— Что это означает?
— Хонгкван переводится как «дар».
— Она полиглот?
— Что это означает? — теперь уже удивился Мон новому слову.
— Полиглот — это человек, знающий много языков, — пояснил я.
Наконец и мне предоставилась возможность хоть кому-то продемонстрировать силу своих знаний.
С того самого момента, как я поднялся на борт нашего самолёта, я стал сомневаться в уровне своего IQ.
— Тогда да. Лиа Ханкунг — полиглот, — с какой-то распирающей гордостью заявил Мон и тут же добавил:
— Предупреждая твой вопрос... Лиа Ханкунг на вашем языке означает «цветок ночи».
Мотор катера смолк, и я услышал тишину. Именно тишину, наполненную шелестом моря и дикими, даже эротичными криками птиц. Это было поразительно. И это была тишина в моём понимании. Мягкая, тёплая, ленивая тишина.
По мере нашего приближения к берегу громче и громче нарастали детские голоса и крики, постепенно разрушая торжествующую магию.
Перед нами предстала деревня из сорока пяти соломенных-бамбуковых лачуг. По берегу бегали чумазые, горластые дети, и действительно, как и говорил Мон, на нас не обратили ни малейшего внимания.
Однако, когда Лара вытащила на берег свои рюкзаки, битком набитые алкоголем, сигаретами и всевозможными сладостями, вокруг неё собралась жадная, нетерпеливая толпа. И даже шаман для одобрения не понадобился.
Я схватил свой аппарат и, мигом сменив оптику, начал щёлкать всё подряд.
Со мной такого не бывало. Всегда, прежде чем «щёлкнуть», я проводил целый ритуал. После двух выпитых чашек капучино я доводил до истерики всех визажистов, а затем и саму модель. После мне требовалось выпить два бокала холодной Mondoro Asti, и дело шло, но исключительно у меня одного.
Сейчас, глядя в объектив своего фотоаппарата, я ужасался, и шампанское бы вряд ли помогло.
Несомненно, в этом месте и у этого народа присутствовал экзотический, неповторимый колорит, но его обесценивало и принижало убожество разноцветных европейских тряпок с дурацкими никчёмными надписями. Абсолютная неуместность американских бейсболок — это просто бесило меня.
Мне всегда доставляло страшное мучение отсутствие стилевой целостности. Терпеть не могу эклектику в любом её проявлении. Самым же возмутительным и тяжело переносимым для меня являлось вопиющие кощунство и мародёрство. Именно так я характеризовал моменты, когда с Троицкого моста или с Дворцовой набережной, исторического центра Петербурга, открывался изумительный и роскошный вид на набережную Петра и на дом военморов — памятник архитектуры между прочим, и на фасад, обращённый к Неве, и на гигантские вывески: «Мегафон» по одну сторону от монументальной скульптурной группы Матрос и Кораблестроитель, а меж ними ботик Петра I, и вывеску «ВТБ» — по другую.
Или когда с Невского проспекта твоему взору открывается вид канала Грибоедова, ведущий тебя к увенчанному девятью главами Спасу на Крови, но прежде чем ты это всё увидишь, твоё созерцание красоты осквернят ярко-красные и синие, абсолютно неуместные огни «Пепси».
«Ель моя, ель, словно Спас на Крови…»
На многих поэтов и творцов «налетела грусть» по этому поводу…
Я поумерил свой гнев и пыл, когда заметил, что добрая часть цыган была всё же одета в свои традиционные одежды.
На мужчинах было что-то напоминающее странные рыбацкие штаны, а женщины были обёрнуты в длинные отрезы разноцветной ткани, в виде самодельного сарафана, длинною достающего до щиколоток.