Некоторое время ей пришлось служить прикомандированной с «большой земли» в партизанском отряде легендарного командира Медведева в качестве фельдшерицы. Там в нее смертельно влюбился пленный немец, которого ей дали в помощь: перетаскивать раненных и прочую исполнять тяжелую работу.
Сперва-то его хотели расстрелять, но решили повременить, поскольку работы в лагере невпроворот, и, кроме госпитальных дел, надо было еще валить лес для гати через болото, а мужики все на заданиях. Немец и валил под конвоем Федьки — блатного целую неделю. А когда его поставили к стенке, рванул на груди рубаху, а там во всю грудь Ленин и Сталин нос к носу — татуировка. А на обоих плечах Маркс и Энгельс. Партизаны конечно опустили винтовки и стали советоваться, как быть? Не палить же по вождям пролетариата, могут и статью пришить после снятия оккупации.
— Вертайся задом, гадюка! — крикнули ему тогда.
Пленный повернулся и совсем рубаху содрал, а посередине спины полное изображение собственной персоной Матрены Спиридоновой с автоматом на груди.
Вся расстрельная команда так и села в снег.
— Стреляй! Валяй! — крикнул немец по-русски. — Я, я! Я люблю русскую женщину и ваш язык Пушкина!
Немца, конечно, расстреливать передумали, не звери же, в самом деле. Решили использовать на каторжных работах и толмачом. Прозвали его Ганс.
Ночью, после расстрела, Ганс растолкал спящего во хмелю Федьку-блатного.
— Ты меня спас Федор, пей, — прошептал он, протягивая ему вторую бутыль шнапса из припрятанных, — за художество, как я и сулил тебе.
— Давай, не жалко, — забрал магарыч блатной мастер, но пить с немцем не захотел пока.
Немец влюбился в Матрену с такой необоримой силой, что на первом же построении сделал два шага вперед из строя и официально объявил партизанам, что «фатерлянд» свой предает, переходит на сторону Красной армии и готов сражаться с гитлеровцами до последней капли крови во имя любви к русской Матрене или пусть его сразу опять расстреляют.
Видя, что это не произвело на ясноглазую женщину нужного эффекта, а у бойцов вызвало лишь насмешки, Ганс публично отказался от католической веры и, попросил Матрену отвести его в ближайшую церковь, чтоб принять Православие.
Женщина просьбу выполнила, и Гансу стали доверять в отряде больше, даже есть сажали с собой и курить.
Несколько раз проявив себя бесстрашно в боях, и получив за храбрость благодарность лично от командира, в виде банки тушонки, немец решился-таки сделать Матрене формальное предложение.
Предложение было развернутым. Ганс не только звал девушку замуж, но предлагал после Победы ехать на жительство в освобожденную Германию, основать там русскую деревню и сразу начинать рожать во множестве детей. Дети и все вокруг должны будут строить социализм будущего, в отдельно взятой местности и говорить исключительно по-русски. Видя их успехи, к ним потянутся другие немцы, которые тоже станут православными и перейдут на язык Пушкина. Дети подрастут, и образуется постепенно новая русскоязычная Германия, как часть старой. Называться же будет ГДР (Германская Демократическая республика).
Тут, как на грех, с «кинопередвижки» партизанам прокрутили «Чапаева», и Матрена, указав на экран, с которого летел на зрителей Василий Иванович в заломленной папахе, так ответила Гансу:
— Таким стать все равно не сможешь, а другого мне не надо.
Ганс и тут проявил свирепое упрямство, отрастил в две недели немецкие усы пышнее чапаевских, как на рекламе пива, верховую езду освоил, и в боях вел себя так, будто смерти искал. Ну и нашел. Подорвался на самодельной мине, когда закапывал ее в снегу под рельс перед немецким эшелоном. Та возьми и взорвись ни с того, ни с сего. А может и навредил кто. Кое-кто еще из партизан, на Матренины глаза заглядывался, и удали бывшего фашиста завидовал. Бывают такие русские, что хуже оккупантов.
Долго после вспоминали в отряде этого влюбленного немца добрым словом, даже и после того, как Матрену откомандировали обратно на «большую землю».
Не однажды, хотели ее и наградить, и в звании поднять, но где-то что-то разбомбили, документы сгорели и перепутались, спасибо, сама уцелела.
Много лет потом Матрена жила одинаковой, изо дня в день, рутинной жизнью гражданки, и не чувствовала к себе никакого начальственного внимания. Работала она на простых работах, ежедневно со смирением дожидаясь конца краю этих работ, затем шла отдыхать. Но будто откладывала все время что-то важное на потом.