Чапай!
Он посмотрел прищуренным взглядом в притихший зал, снял папаху и положил на стол.
— Товарищи! — сказал он уверенно и как будто негромко, но слышали его хорошо в самых дальних рядах. — Товарищи! На Колчака воевать идём. Много мы побили с вами белых в степи — не привыкать к победам. И адмирал Колчак от нас не уйдёт.
Говорил он просто. Лицо его становилось то сердитым, то освещалось хитроватой улыбкой. И люди в зале тоже и сердились и улыбались вместе с ним. Они ловили каждое слово, бурей восторженных криков отвечали на его речь.
— Колчак от нас не уйдёт! — звучало ещё у всех в ушах, когда кончился митинг и на эстраду взобрался гармонист. Широко растягивая мехи, он начал играть «Камаринскую». И снова появился на дощатом помосте человек в зелёном френче, перехваченном тугими ремнями.
Чапаев, будто он вовсе не начальник знаменитой дивизии, гроза белых генералов, а бравый молодой боец, лихо кинулся в пляс. Он самозабвенно, с присвистом и притопом, откалывал замысловатые коленца. Пот крупными каплями катился по его покрасневшему, разгорячённому лицу.
— Видал, видал? — возбуждённо спрашивал старый солдат Прохор Семёнов коротко стриженного рыжего бойца из нового пополнения. — Вот он Чапай каков!
Минуту Чапаев плясал один, потом стали проталкиваться на эстраду из зала новые и новые плясуны. Топот, дружные хлопки сотен рук, молодецкий присвист наполнили зал и заглушили гармонь. Казалось, что весь полк пустился в перепляс за Чапаем.
Никто и не заметил, как ушёл с деревянного помоста начдив. А он стоял в стороне и глядел на разгулявшихся бойцов. Кто-то хотел подать команду на построение. Чапаев сердито остановил его:
— Погоди, пусть натешатся вволю. Теперь нам не скоро гулять.
На Уфу!
Полтора месяца миновало с тех пор, как Чапаев весело плясал с бойцами в маленьком заволжском городке. Почти всё это время дивизия не выходила из боев.
— На Колчака воевать идём! — сказал Чапаев на митинге в зале кинематографа, похожего на сарай. Теперь эта война была в самом разгаре.
Несколько недель перед тем колчаковские армии наступали на огромном фронте. Американские, английские, французские капиталисты богато снабдили их танками, пушками, пулемётами, прислали дивизии своих войск. Высокомерные генералы, одетые в незнакомую иностранную форму, торопили колчаковские штабы — на Москву!
«Уфа — Москва» — так и было написано на вагонах, в которых ехал со своей свитой самозванный «верховный правитель России».
вспоминает это время народная песня о Чапаеве.
Колчак рвался к Москве; чёрная туча сгущалась, но партия подняла народ на отпор врагу. Снова десятки тысяч коммунистов, рабочих из Питера, Москвы, Иваново-Вознесенска взяли оружие и пошли сражаться.
В Заволжской степи вокруг пыльного города Бузулука верный ленинский соратник Михаил Васильевич Фрунзе собрал боевой кулак, чтобы ударить по Колчаку, вбить железный клин в его армии и расколоть их. Дивизия Чапаева, прославленная 25-я Самарская дивизия, была остриём этого клина.
28 апреля 1919 года чапаевские полки вонзились в колчаковский фронт. Ещё накануне белогвардейские генералы заключали пари, спорили, как скоро покончат с советской властью, заказывали портным новые парадные мундиры, в которых собирались въехать в Москву. Теперь весь их фронт содрогнулся от удара Красной Армии рабочих и крестьян. Белые остановились, затоптались на месте и покатились назад. За полтора месяца они были отброшены на 350 километров.
Утром тихого июньского дня передовой отряд чапаевской дивизии вышел к реке. Бойцы остановились у светлой быстрой воды. На противоположном берегу кудрявились весёлые зелёные рощи.
— Вот она какая, Белая река, — сказал Прохор Семёнов. — Можно в ней и умыться.
Но умываться не пришлось.
— Гляди-кось, пароходы плывут! — закричал Прохору Никита Захаров, длинный рыжий парень из пополнения, пришедшего в чапаевскую дивизию в тихом степном городке. Теперь Никита уже не выглядел новобранцем. Он стал бывалым воином. Большая школа — полтора месяца боев.