Сейчас они пили «соломенное» красное: этим вином родители Брэгора не торговали, а только дарили его и посылали своему лорду и к королевскому столу - да еще сыну в Умбар. В Средиземье это даже не «жидкое золото», подумал Малдан, это жидкий митриль.
Он взял подсохший ломтик сыра и медленно прожевал. Отпил вина и продолжал:
- После этого меня позвали к правителю Лахаша. Он велел мне рассказать, что случилось, а после выдал награду: половину «руки» хорошего медного золота.
- Постой, но ты ведь говорил, что князь обещал за мертвого Чернокнижника целую «руку»? - удивился Брэгор.
- Сначала князь вообще ничего не хотел мне давать на том основании, что я не предъявил ни голову, ни тело Чернокнижника и отказался объяснить, как победил колдуна. Я не стал спорить и уже собирался уходить, как князь, посовещавшись со своими советниками, вдруг объявил, что жалует меня половиной обещанной награды, поскольку я из морского народа, известного своей правдивостью. Но сдается мне, они решили, будто я колдун почище Чернокнижника, и испугались меня обижать. Боюсь, теперь харадрим меня иначе как «Аладан Чародей» называть не будут...
- Ты не мог или не хотел объяснить, как ты победил Чернокнижника? - спросил Брэгор.
- Не смог бы, даже если бы захотел.
- Я понял из твоих слов, что «желтая горечь» просто-напросто взорвалась в костре?
Малдан порывисто поднялся и подошел к каменной ограде балкона. Но смотрел не на море, а на черепитчатые крыши домов под ногами.
- Я не знаю, почему фляга взорвалась, - сказал он. - В лаборатории «желтая горечь» ярко вспыхивала и ярко горела, при нагревании плавилась, но никогда не взрывалась. Может, она оказалась не такой стойкой, как я думал, и со временем или от дорожной тряски начала превращаться в вещество, способное взрываться. Или вступила в реакцию с железом, из которого была сделана фляга... Не знаю.
- Ты можешь... - начал Брэгор, но Малдан резко повернулся к другу:
- Нет. Я больше никогда не буду делать «желтую горечь». И не запишу рецепт ее изготовления. И... пожалуйста, никому не рассказывай эту историю так, как я ее тебе открыл. Она слишком... - и Малдан покачал головой.
Брэгор поглядел на исхудалое и бледное лицо друга с прорезавшимися морщинами и вздохнул, заметив в его всклокоченных темных волосах первые серебряные ниточки: а ведь Малдану не было и ста сорока!
- Конечно, - сказал Брэгор. - Я нем, как склеп.
Малдан сел обратно за стол и взял свой кубок. Тот был сделан из редкого прозрачного стекла, и строгая изящная форма выдавала руку мастера: Брэгор был стеклодувом.
- Я разрубил золотой стержень на четыре части, - продолжал Малдан, - и две отдал флейтистке с лютнисткой,
- Кому?
- Это были рабыни Кушуха, которые играли нам, пока он угощал меня обедом. Когда городская стража явилась в дом купца, его люди уже исчезли, только в задних комнатах рыдали две испуганные девушки. Они сказали, что ничего не знают про темные делишки своего хозяина. Я выговорил у князя рабынь как часть награды, отпустил их на волю и дал им по куску золота. Остальные два куска отдал родным Тахлана и матери Сумадевика: хотя бы нужды они знать не будут. А вот мой единственный прибыток.
И Малдан положил на стол между ними осколок фаянса, покрытый сине-голубой глазурью, яркой и блестящей, точно гладь Умбарского залива в лучах послеполуденного солнца. Брэгор взял его: осколок был длиной с мизинец, и на нем можно было разглядеть тонкий профиль девушки, державшей цветок.
- Что подручные Чернокнижника не унесли, то разбили, - добавил Малдан.
Брэгор вздохнул и положил осколок обратно на стол.
- Вот и вся моя история, - произнес Малдан. - Больше рассказывать нечего, но тяжесть... никуда не делась. Самые простые вещи - хорошие, любимые, обычные - вдруг причиняют боль, как будто тебя кольнули иглой: море, синее, как разбитый кубок. Или случайно увиденный в толпе человек, одетый в широкую и длинную белую одежду.
Брэгор кивнул.
- И плохие сны, так? - спросил он.
Малдан повел плечом, помолчал, но потом ответил:
- Да.
- Это как после боя, - сказал Брэгор. - Я служил недолго, но это было во время настоящей войны, еще когда был жив старый человекоядец Ильхэг-хор. Ты видишь ужасные вещи, гибнут люди: и просто знакомые, и друзья, и враги. А ты делаешь вещи, которые... которые ты сделал бы снова, но память о которых тебя тяготит. И память о которых возвращается к тебе во снах. До сих пор.