Джек почистил коврижку о штанину.
— Значит, раньше ты здесь не бывал?
— Нет. В прошлый раз мы с Таулом шли другой дорогой. — Хват посмотрел вдаль — Рорн будто растворился в воздухе.
— А так что, быстрее?
— Как сказать, — сказал, подходя, Таул. — Может, этот путь и короче, но приходится считаться с холмами. Другая дорога длиннее…
— И там приходится считаться с людьми, — закончил Джек.
Таул не стал спорить.
— Я просто остерегаюсь.
— Остерегаешься чего? — спросил Хват, ненавидевший секреты.
Ну вот, опять эти двое переглядываются, как всегда, когда речь заходит об опасности. Но Хват этого так не оставит. Пусть они перемаргиваются, покуда глаза не вылезут, — если опасность существует, он, Хват, должен о ней знать.
— От кого ты прячешься, Таул? От Скейса?
— Ну да, — пожал плечами Таул.
— Но ведь дело не только в Скейсе, правда? — сказал Джек. — А в том, как он нашел нас. В том человеке, который навел его на след.
Хват вдруг почувствовал себя невидимкой — словно и не он начал этот разговор. Говорили только Джек и Таул. Рыцарь оглянулся в сторону, откуда они пришли и где холмы тянулись за холмами.
— Если Скейс жив, он снова найдет нас. Если он умер, за нами пошлют другого.
— Кто, Баралис?
— И Ларн. Мне сдается, они действуют заодно. — Голос Таула выдавал напряжение, не оставлявшее его в течение всего путешествия. — Я видел этих оракулов. И знаю, на что они способны. Это не сказка и не суеверие. Это правда — жрецы умело используют их.
— И они будут следить за нами?
— За тобой, Джек! За тобой. — Таул повернулся к нему лицом. — Теперь им должно быть известно все — пророчество Марода, его смысл и то, что ты уже в пути. Они знают, что ты идешь уничтожить их, и не станут дожидаться этого сложа руки.
Джек побледнел. Хват не понимал, зачем Таул говорит такие жестокие слова.
— Я ведь не дурак, Таул. Тебе не кажется, что я и сам это знаю? Или ты полагаешь, что я отправился с тобой просто потому, что мне захотелось приключений?
Двое мужчин все ближе придвигались друг к другу и теперь стояли почти вплотную.
— А почему же тогда? — спросил Таул.
— Потому что не мог иначе. — И после долгого молчания: — Потому что мне это на роду написано.
Хват содрогнулся. Ветер с океана показался ему острым как нож. Все трое стояли не шевелясь. Хват начинал понимать, что тут происходит: Таул хочет испытать Джека.
Хват понимал толк в мужской гордости. Ни один мужчина не захочет просто так уступить другому. Скорый говорил: «Уступив кому-то, ты будешь сожалеть об этом до конца своих дней». Вот и Таул с Джеком теперь уперлись лбами. Если не вмешается кто-то третий, они будут стоять так, покуда Рорн не провалится в море. Так вот, эти третьим будет Хват. Подводный Рорн ему ни к чему.
Он достал из котомки свою штопальную иглу, которой открывал замки, пробовал золото и сражался с насекомыми, — он повсюду таскал ее с собой. Потом подошел к лошадям, ласково улыбнулся Таулову мерину, шепнул: «Это тебе за все мучения, которые ты мне причинил», — и вогнал иглу ему в бок.
Конь взвился на дыбы, визжа, что твой боров, и тут же оборвал поводья.
Противостояние нарушилось. Таул бросился к лошади, Джек — за ним. Конь понесся вниз с холма.
— Я присмотрю тут за вещами! — крикнул Хват, потрепал лошадь Джека по крупу и расположился ждать.
— Его величество посещал ее нынче утром, ваша милость, — сказала Грил.
— И сколько он у нее пробыл? — спросил Баралис.
— Меньше часа.
Баралису очень не нравилось, что Кайлок навещает дочь Мейбора почти ежедневно. Это не к добру. Он шагал по комнате, размышляя. С закрытыми железными ставнями у него было темно, как ночью. На столе горело несколько свечей, но они только отбрасывали тени во мрак.
— В следующий раз, когда король соизволит зайти к этой даме, неплохо было бы вам…
— Послушать, о чем речь, — закончила за него Грил.
— Да, — сказал Баралис, стараясь не выказать отвращения. — Мне хотелось бы знать, что происходит между ними.
— Могу вам сказать хоть сейчас, ваша милость. Он ее бьет. У нее постоянно либо фонарь под глазом, либо синяки на руках, либо губа разбита, — с боязливым уважением доложила Грил. — Да уж, ваша милость, — его величество не из тех, кто тает от смазливого личика.
— Ну а вы? Как вы с ней обходитесь?
— Как с потаскушкой — ведь такова она и есть. Может, комната у нее и роскошная, но никакого баловства я не допускаю. Ни огня, ни свечей, и одна кормежка в день, да и та холодная.
— И как она это выносит?