— Ты прав, мой друг. Я чувствовал бы себя как человек, утративший всякую надежду.
— Но ты не такой, как те двое. Ты сам творишь свою надежду. — Джек наклонился к Таулу. — Вместе мы можем положить этому конец. Хорошее не должно пропасть бесследно — орден еще вернет себе былую славу, и на Севере настанет мир.
— Джек, ты молод и не понимаешь…
— Ну так помоги мне понять.
Таул беспомощно взмахнул рукой.
— Глава ордена, человек, от которого бегут эти двое, был мне как отец. Это Тирен привел меня в Вальдис и сделал тем, кто я есть. Когда другие отвергали меня и осыпали насмешками, он поддерживал меня. Когда мне незачем стало жить, он придал моей жизни смысл. — Голос Таула, казалось, вот-вот сорвется. — Кем бы я был, если бы теперь восстал против него?
Сердце Джека часто билось. Слова Таула глубоко тронули его — между ними чувствовались целые миры невысказанного, горе, правда и ложь. Джек острее, чем когда-либо, понял, что в любом человеке есть две стороны. Люди могут хорошо поступать, говорить хорошие слова — и плести сеть обмана у тебя за спиной. Тарисса и Ровас, Тихоня, даже мать — все они улыбались ему, а сами лгали.
— Ты был бы человеком, Таул, обыкновенным человеком. Рыцарь, который подходил к нам, не лгал, и предателем он не был. Он просто прозрел — хотя в свое время, наверное, верил в Тирена так же, как и ты.
— Что такое ты говоришь, Джек?
— Я говорю, что, если Тирен был добр к тебе, это еще не значит, что он не может быть дурным человеком.
Таул улыбнулся — уже без горечи.
— Можно подумать, ты знаешь, о чем говоришь.
Джек потряс головой — он пока не желал касаться сокровенного. Теперь не время и не место для этого.
— Я знаю одно: мы с тобой на одной стороне, а Тирен — на другой. Он борется против Мелли — стало быть, он нам враг. — Джек вспомнил то, что в напряжении последних минут ускользнуло от него. — Ты сам, когда увидел этих двух рыцарей, подумал, что они посланы Тиреном убить нас обоих. Потому ты и услал Хвата.
Таул, не отрицая этого, встал.
— Утром ты сказал мне, что согласился ехать на Ларн, потому что тебе это на роду написано. А мне вот на роду написано служить другим. Сперва матери, потом сестрам, потом Тирену. Теперь Мелли. Я не дурак и признаю, что Тирен — мой враг. Быть может, мне придется даже выступить против него. Но знай: пока я не получу неопровержимых доказательств его вины, я не желаю слышать о нем ни одного худого слова. — Таул повернулся, готовясь уйти. — Нельзя отворачиваться от того, чему служил, только потому, что у тебя появились новые обязанности.
Джек посмотрел, как он уходит, — вероятно, чтобы поискать Хвата. Единым духом проглотив эль, оставшийся в кувшине, Джек вышел вслед за Таулом. Рыцарь мудр во многом, но один трудный урок ему еще предстоит усвоить.
XVIII
Мелли, как всегда, соскребла сало с хлеба. Масла Грил ей не давала, и приходилось довольствоваться чем есть. Нынче, судя по запаху, это был растопленный ветчинный жир. Мелли задрала платье и втерла сало в живот — туго натянутая кожа сразу впитала его.
При этом она разговаривала с ребенком, нашептывая ему всякий ласковый вздор. Это было ее любимое время дня: для Грил и Кайлока слишком рано, и можно сидеть на жестком стуле, закутавшись в шаль, и воображать, что Таул скоро придет за ней.
Ну не странно ли? Всю жизнь она думала, что люди, предающиеся мечтам, — это слабые, никчемные глупцы. Теперь она поняла, что ошибалась. Мечты дают силу — большую силу. И когда в жизни ничего больше не остается, кроме боли и страха, сила, почерпнутая в воображаемых мирах, помогает выстоять.
Итак, Мелли сидела, втирала сало в кожу и мечтала. Если не смотреть на руки и ноги, можно порой забыть, где находишься.
Удивительно, сколько всего может вынести человеческое тело. А может быть, это беременность придает ей стойкости. Если Кайлок связывает ей руки, а он часто это делает, следы от веревки заживают через каких-нибудь два дня. Ожоги от воска держатся дольше, зато синяки иногда сходят на другой же день. Сейчас у нее на правой ладони небольшой ожог от свечи и правое запястье вывихнуто.
Есть ли синяки на лице, Мелли сказать не могла. В комнате не было ни зеркала, ни стекла. Но если они и есть, не Кайлок в этом повинен — он никогда не бьет ее по лицу. Только Грил это делает.
Кайлок никогда не трогает ни лицо, ни живот.
Кто-то отодвинул дверной засов. Мелли поспешно опустила платье, вытерев сальные руки о подол. Желудок свело, и ребенок сразу выразил свое возмущение, лягнув ее в живот. Какой бы здоровой она себя ни чувствовала, какой бы сильной ни делали ее мечты, звук отодвигаемого засова мигом лишал ее всякого мужества.