Король еще миг обнимал ее, затем отстранил, приподнял ее подбородок и нежно поцеловал в губы.
— Ты — королева,— тихо проговорил он.— Ты не должна предаваться отчаянию. Ты должна остаться здесь, на престоле власти, и печься о благе подданных, покуда я буду в походе. Ты должна быть готова пренебречь супругом твоим ради блага народа, как я обязан ради этого пренебречь жизнью своей, ибо в этом королевский долг.— Он снова обнял ее и долго не отпускал, а потом нежно и крепко поцеловал. Выпрямившись, он сжал ее руки еще на миг, а потом развернулся и был готов уйти. Остановило его смущенное покашливание. Он обернулся и нахмурился — Ты еще здесь, Бром? Я так думал, что…
— Мой повелитель,— прервал его карлик,— я исполню то, что вы мне приказали, но не желаете ли вы отдать какое-либо иное распоряжение?
Король помрачнел.
Голос Брома был напряженным, но решительным.
— Если в этом замешано Око Зла, ваше величество, то это дело — для ведьм.
Король отвернулся, сверкая глазами и плотно сжав губы.
— Ты прав, Бром,— неохотно согласился он.— Что ж, раз таков наш долг, да будет так. Пошли гонца к ведьмам на северную башню, Бром, и пусть он велит им призвать…— тут лицо короля исказила недовольная гримаса,— Великого Чародея.
В это самое время Великий Чародей сидел, прислонившись спиной к стволу дерева, фундаментально устроившись на terra firma, и одним глазом любовался рассветом, а другим — своей супругой. И то и другое было весьма достойно любования.
Оранжево-золотое солнце величественно поднималось над маслянистой зеленью верхушек сосен в розовато-голубое небо и было прекрасно, но еще прекраснее была супруга Чародея. В ней соединилась вся грациозность и красота, какие только могли существовать на свете. Она негромко напевала, опустив руки в миску для мытья посуды возле очага. В пещере было сухо и тепло.
Но не только ее домовитость делала ее столь приятной для взора. Ее длинные распущенные рыжие волосы, казалось, взлетают и парят, обрамляя округлое лицо с огромными, цвета морской волны глазами, опушенными длинными ресницами, маленьким вздернутым носом и пухлыми чувственными губами. Чудесную фигурку подчеркивал тугой корсаж, одетый поверх белой крестьянской блузки, не скрывала ее и длинная разноцветная юбка.
Конечно, сейчас ее фигуру скорее можно было домыслить, нежели наблюдать, но у Чародея была хорошая память.
Вернее было бы сказать — слишком хорошая, поскольку красота жены порой напоминала ему о его… скажем так… заурядности?
Да нет, будем откровенны — уродстве, или, вернее, простоте, поскольку нечто привлекательное в его лице все же было. Эта привлекательность была сродни тому, что мы ценим в мягких креслах, старых каминах или печках, где готовится вкусная еда. Его с первого взгляда любили собаки и дети.
Вот этим-то он и завоевал ее (правда, пожалуй, будет точнее сказать, что это она завоевала его после продолжительного сражения с его комплексом неполноценности). Дело в том, что, когда красивую женщину слишком часто обманывают, она в итоге начинает ценить верность, теплоту и преданность гораздо больше всякой там романтики.
По крайней мере так происходит, если речь идет о той женщине, для которой главное — любовь, а романтика — всего лишь роскошь. Именно такой женщиной была Гвен.
Такая женщина способна полюбить мужчину с добрым сердцем, даже если его лицо являет собой причудливое собрание наклонных плоскостей, впадин и выпуклостей, произвольно расположенных художником-экспрессионистом, а именно таким мужчиной был Род Гэллоугласс.
Волосы у него уже несколько поредели, лоб под углом уходил вверх, брови были косматые, серые глаза ютились на дне впалых глазниц, нос остротой напоминал лезвие бритвы, скулы были высокие и плоские, а рот — широкий и тонкогубый. Губы, словно на насесте, восседали на квадратном, выпяченном подбородке.
И все же она любила его, что для Рода было чудом, дерзким нарушением всех законов природы.
Но конечно, он не имел ничего против такого нарушения.
Он устроился поудобнее, смежил веки и впустил внутрь себя спокойствие и безмятежность летнего утра. Вскоре он погрузился в приятную дремоту.
Но вот что-то ударило его в живот, отчего он задохнулся и мгновенно проснулся. Он вскочил и сжал рукоятку кинжала.
— Па-апоцка! — проворковал малыш, очень довольный собой.
Род вытаращил глаза, глядя на сына. Магнус крепко держался за прутья колыбельки. Пока он еще не слишком твердо стоял на ножках без поддержки.