Взгляд пылающих, как уголья, глаз пронзил его насквозь, заморозив столь же успешно, как Око Зла.
Но вот глаза немного подобрели, и тонкие губы колдуньи расплылись в усмешке.
— Ах вот оно что! — Она запрокинула голову и каркающе расхохоталась. Хохотала она долго, а когда смех утих, Агата вытерла слезящиеся глаза.— Ну да! — кивнула она.— Да! А я все гадала, зачем же ты пожаловал, ибо к старушке Агате никто не приходит просто так, а лишь тогда, когда чего-то желает — чего-то такого, что не под силу никому иному! В этом все дело, верно? Народу этой страны грозит страшная опасность, и ему понадобилась сила старушки Агаты? И тебя послали, чтобы ты молил меня употребить мою силу? — Ее старческое тело сотряслось от нового приступа смеха.— Ах-ха-ха! Дитя! Неужто меня, красотку тридцати лет от роду… ну, чуть постарше тридцати, чего уж там… явился охмурять невинный юноша? Ах-ха-ха!
Род нахмурился. Все пошло совсем не так, как ему хотелось бы.
— «Охмурять» — это не совсем то слово.
Колдунья тут же прекратила хохотать.
— Нет? — брызнув слюной, спросила она,— Но ведь ты точно явился для того, чтобы просить меня об услуге! И не готов ничем отплатить за услугу? — Она перевела взгляд на Гвен.— А ты все делаешь так, как он тебя попросит, верно?
— Нет! — оскорбленно воскликнула Гвен. — Я пришла по своей воле, чтобы умолять тебя…
— По своей воле! — сверкнула глазами колдунья.— Неужто у тебя не осталось рубцов на спине и груди от побоев и каленого железа? Разве не ведома тебе боль их ненависти и зависти? И ты сама, по доброй воле, не по принуждению, пришла просить у меня помощи ради них?
— Да,— с удивительным спокойствием отвечала Гвен.— Дважды меня пороли, и трижды пытали, и четырежды возводили на костер, и мне пришлось прибегнуть к помощи Маленького Народца, взрастивших меня добрых хранителей. Только благодаря их помощи я теперь жива и говорю с тобою. О да, мне ведомо, как больно хлещет плеть страха, хотя меня никогда не били столь беспощадно, как тебя. И все же…
Старуха удивленно кивнула:
— И все же тебе жаль их.
— Да.— Гвен потупилась, сжала руки на груди.— Мне их воистину жаль.— Она подняла глаза, встретилась взглядом с Агатой.— Ибо бьет по нам их страх, страх перед той тьмой, что стоит перед той силой, которой мы владеем, перед мраком неведомого, перед той судьбой, предугадать которую они не в силах, но думают, что мы несем ее им. Это они страдают от страшных снов, это они никогда не изведают звучания мыслей любви, радости полета под луной. Так разве не должны мы исполниться сострадания к ним?
Агата медленно кивнула. Ее старческие глаза подернулись поволокой, она словно бы смотрела в ту жизнь, что была отдалена от нее многими годами.
— Так думала и я когда-то в девичестве…
— Так пожалей же их,— поторопилась Гвен.— Пожалей их и…
— И прости их? Ты это хотела сказать? — Агата вернулась в настоящее, медленно качнула головой, горько усмехнулась тонкогубым ртом.— В сердце своем я, быть может, и простила бы их. Побои, каленые иглы, цепи и горящие щепки, что они вгоняли мне под ногти,— о да, даже это я могла простить им…— Взгляд ее затуманился и вновь устремился в прошлое.— Но надругательства над моим телом, моим нежным девичьим телом, и тем, каким оно стало, когда я расцвела, над моей хрупкой плотью и самой потаенной частью сердца моего… о как они терзали мое сердце, снова и снова, чтобы утолить свой похотливый, безумный голод… нет!!! — Голос ее звучал негромко, гортанно, в нем клокотала горечь, способная прожечь дыру в черном алмазе.— О нет! Этого я им никогда не прошу! Их алчности, их похоти, их порабощающего голода! Они приходили и приходили, чтобы овладеть мною, а потом бросить и проклясть, они являлись за моей дрожащей плотью, а потом отворачивались от меня и кричали: «Шлюха!» Вновь и вновь приходили они, по одному и впятером, зная, что я не прогоню их, не смогу прогнать, и потому приходили… и приходили… Нет! Этого я никогда не смогу им простить!
Сердце Гвен дрогнуло. Видимо, это отразилось на ее лице. Агата устремила на нее пылающий взор.
— Жалей их, если тебе так хочется,— проскрипела она,— Но меня жалеть не смей! — На миг она задержала взгляд на Гвен, но тут же отвернулась к очагу и снова принялась мешать в котле лопаткой.— Ты мне скажешь, что это не их вина,— пробормотала она,— что они повинны не более, чем я сама, и что их страсть, их голод толкали их ко мне с той же силой, с какой я удерживалась от того, чтобы привечать их,— Она медленно подняла голову, прищурилась,— Или ты не знала?.. Гален, чародей из Темной башни. Он должен был ответить на мою страсть столь же пламенной страстью. Величайшая колдунья и величайший чародей королевства могли бы слиться воедино — разве это не было бы прекрасно? Но только он один из всех мужчин на свете никогда не приходил ко мне! Он, свинья! О, он вам наплетет с три короба — про то, что он слишком милосерден для того, чтобы произвести на свет дитя в столь злобном мире. Но на самом деле не этого он страшится! Он страшится гнева того ребенка, отцом которого мог бы стать. Трус! Деревенщина! Свинья! — Она сердито вертела лопаткой в котле, плюясь и ругаясь.— Отродье ада, трижды проклятый, ублюдок, а не мужчина! Его,— закончила она свою гневную тираду хриплым шепотом,— я ненавижу больше всех!