Костистые крючковатые пальцы с такой силой сжали рукоятку лопатки, что казалось, она вот-вот треснет.
Но вот колдунья выдернула лопатку из котла и прижала к впалой, иссохшей груди. Плечи ее запрыгали от бесслезных рыданий.
— Мое дитя! — негромко причитала она,— О мое дивное, милое, нерожденное дитя! — Рыдания ее мало-помалу утихли.— Но ты не знала? — Она горько усмехнулась, желтые белки ее подернутых жилками сосудов глаз вдруг сверкнули.— Это он хранит вход в мое жилище, это он оберегает меня — мое нерожденное дитя, Гарольд, мой сын, мой фамилиар! Он был, и он будет вовеки — душа, явившаяся ко мне из грядущего — того грядущего, которое могло бы быть.
Гвен смотрела на старуху так, словно ее громом поразило:
— Твой фамилиар?
— О да! — Старуха чуть насмешливо кивнула,— Мой фамилиар и мой сын, мое дитя обитает теперь со мною, ибо он должен был и мог родиться, хотя ему никогда не суждено появиться на свет и хотя его плоть не родится из моей плоти и в плоть не облачится душа его. Гарольд, самый могущественный из чародеев, сын Галена и Агаты от брака, в который они не вступили, ибо те Гален и Агата, которые зачали и выносили его, умерли в нас давным-давно и покоятся во прахе нашей юности.— Она отвернулась к очагу и медленно повела лопаткой.— Когда он впервые явился ко мне, много лет назад, я не могла этого понять.
Честно говоря, Роду это тоже было непонятно, хотя он начал подозревать, что колдунью мучают галлюцинации. Он гадал, не могло ли таким образом на ее психическом состоянии сказаться длительное одиночество. Наверное, могло — вот она и изобрела воображаемого компаньона.
Но если Агата и вправду верила в этого «фамилиара», то, быть может, в этой галлюцинации соединились, сконцентрировались все ее колдовские силы? Этим могло объясняться ее необычайное экстрасенсорное могущество…
Агата подняла голову и уставилась в одну точку.
— О, как это было странно, как чудно, как дивно… Но я была одинока и полна тоски. Но теперь…— Дыхание рвалось из ее груди подобно взвизгиваниям старого органа.— Теперь я знаю, теперь понимаю…— Она горько кивнула.— То была нерожденная душа, у которой не было другого жилища и никогда не будет.
Она низко опустила голову, все ее тело сжалось от тоски.
Долго-долго она просидела так, но вот подняла голову, нашла взглядом Гвен, посмотрела ей в глаза:
— У тебя есть сын?
Гвен кивнула. В улыбке Агаты проскользнула едва заметная нежность.
Но вот улыбка угасла. Старуха покачала головой.
— Бедное дитя,— пробормотала она.
— Бедное дитя? — всеми силами стараясь сдержать возмущение, переспросила Гвен.— Во имя всего святого, Агата, почему?
Агата одарила ее полным сожаления взором, оглянувшись через плечо:
— Тебе, ведьме, довелось столько пережить в детстве, и ты меня еще спрашиваешь?
— Нет! — прошептала Гвен, покачала головой и сказала громче: — Нет! Занялся новый день, Агата, день перемен! Мой сын займет место в королевстве, отведенное ему по праву, он будет хранить народ, а народ станет уважать его, как и подобает!
— Неужто ты веришь в это? — скептически осведомилась колдунья.
— Да, я верю! Ночь миновала, Агата, и свет дня перемен прогнал страх и невежество. И никогда более жители деревень не станут возвращаться к страху, гневу и жгучей ненависти!
Старуха горько усмехнулась и кивком указала на вход в пещеру:
— Неужто ты глухая?
Гвен обернулась, нахмурилась. Род прислушался и уловил негромкий далекий ропот. Только теперь он понял, что уже некоторое время слышал этот шум, только не обращал внимания.
Так… Обстоятельства вынуждали послать куда подальше «легенду».
— Векс! Что там за шум?
— А это ваши доброжелательные крестьяне,— с издевательской усмешкой проговорила Агата.— Жители двенадцати деревень с проповедником во главе, которого разъедает праведное рвение. Они идут, чтобы выкурить старую Агату из ее логова и сжечь дотла, раз и навсегда.