— Ну, будет, дитя! Пожалей бедную старуху, которой никогда не выпадало и десятой доли твоего счастья!
Гвен отстранилась и обернулась.
— Прости меня, Агата,— умоляюще проговорила она и, снова прижавшись к мужу, обвила его руками свою талию.— Я не подумала, что…
— Конечно, не подумала,— сказала старая колдунья с гримасой, весьма отдаленно напоминавшей улыбку,— Но это так пристало молодости и достойно прощения.
— Зловредная старушенция! — глядя на Агату с высоты своего внушительного роста, воскликнул Гален.— Неужто ты готова лишить этих двоих законной радости встречи только потому, что такая радость тебе самой никогда не была ведома? Неужто молоко любви свернулось в твоей груди и тебе долее невыносимо…
— «Законной»! — в ярости вскричала колдунья.— И ты еще смеешь говорить о том, что «законно»,— ты, который прятался от меня…
— Я довольно наслушался твоих злонамеренных речей,— отозвался Гален с каменным лицом,— Не смей более осквернять мой слух своими упреками, ибо и теперь, как и прежде, я скажу тебе одно: я недоступен для тебя. Мужчина — это не вещь и не разменная монета. Я принадлежу только себе самому. Я никогда не был привязан к женщине, и менее всего — к тебе!
— Но на самом деле это так! — взвыла Агата.— Ты был предназначен мне еще до того, как мы оба родились на свет,— нет, ранее того! Еще тогда, когда Господь задумал сотворить этот мир! Как ночи предназначен день, так и ты был предназначен мне, ибо в твоих жилах, как и в моих, течет колдовская кровь, и ты мои ровесник! Ты ненавидишь то же, что и я, тебя радует то же, что и меня…
— Исключая одно! — проскрипел зубами чародей.
— Не исключая ничего! И твоя страсть, и твое желание, и грехи твои подобны моим, хотя ты и прячешь их глубоко в сердце твоем!
Гален в отчаянии запрокинул голову.
Глаза Агаты зажглись радостью. Она шагнула вперед и принялась развивать достигнутое преимущество:
— О да, твоя истинная суть, Гален, которую ты столь старательно прячешь в глубинах сердца своего, подобна моей сути! Та страсть, та слабость тела, которой я никогда не скрывала ни от кого, а ты всегда скрывал,— они схожи! Тридцать лет ты скрывал свой тайный стыд! У тебя не хватает честности признаться в тайных грехах! Ты слишком труслив для этого!
— Труслив? — Гален, похоже, пришел в себя. Он спокойно и высокомерно улыбнулся.— О, сколько раз слыхал я эту песню! Ты ничего не добьешься, Агата. Будь ты моложе, ты бы не стала заводить этот старый спор.
— А я и теперь его не завожу,— фыркнула колдунья,— ибо теперь я нарекаю тебя трусом за иное, и трусость твоя недостойна мужчины. Ты, который привык твердить, что тебе не нужен весь мир за стенами твоей Темной башни, ты, который презрел всех людей, страшишься того, что они о тебе подумают! Тебе хотелось бы, чтобы тебя почитали святым!
Лицо Галена напряглось, глаза яростно, широко открылись.
— Святым! — выкрикнула Агата и ткнула в него пальцем.— Тоже мне — святой! Святой с жаркой и страстной кровью! Святой повинный в гибели стольких же людей, сколько их на моей совести, и чья вина выше! Выше! О да, выше, ибо в лживом лицемерии своем ты лишил меня моего законного места рядом с собой! Ибо ты мой по праву, старик Гален, это тебе Господь указал стать моим супругом задолго до того, как взгляд твоей матери упал на твоего отца! По праву ты должен был стать моим, но ты в напыщенности своей и трусости прятался от меня!
Гален мгновение созерцал разбушевавшуюся колдунью угрюмым взором. Но вот плечи его расправились, он глубоко вдохнул:
— Я готов принять лишь те обвинения, коих заслуживаю.
Агата миг стояла с раскрытым ртом.
— Ты признаешься в этом! — Но еще мгновение погодя она горько усмехнулась: — О нет, он хочет сказать лишь о том, что спасал мне жизнь более шести раз и потому его вина в том, что я жива и проклинаю его.— Она гордо подняла голову, глаза ее сверкали.— Но знайте же, что он слаб, ибо он ничего не может с собою поделать и выручает ведьм из беды. Это в природе его — его, который твердит, что ему нет дела ни до одной ведьмы и ни до одного крестьянина. И все же он наш хранитель, наш спаситель — всех ведьм в Грамерае. Ибо, когда одной из нас суждена погибель, в нем пробуждается совесть, и воля его слабнет, и совесть будит его среди ночи страшными снами. О, гибель крестьянина или благородного господина вынести он может, ибо они с радостью сожгли бы его на костре, но он не может отказать в помощи ведьме, которая никогда не делала ему ничего дурного. Он помогал нам сто раз и более того.— Агата отвернулась.— Можете считать его добродетельным и сострадательным, если вам так угодно, но мне лучше знать, каков он на самом деле.