При таких обстоятельствах отец Эл просто обязан был что-то сказать этим людям, и одна проповедь у него была заготовлена.
— Братья и сестры мои,— начал он,— хотя мы с вами пребываем в часовне Святого Франциска, позвольте мне напомнить вам о священнослужителе, в чью честь наименован орден, к которому я принадлежу,— о святом Видиконе Катодском, мученике за веру. В годы обучения в семинарии он столкнулся с проблемой: он упорно принимал на веру только то, что действовало, и не желал верить в то, что должно было бы, по идее, действовать. Естественно, он был иезуитом.
Кроме того, у него было странное чувство юмора. Когда он начал преподавать, многие из его студентов задавались вопросом о том, уж не верит ли он в Финагля сильнее, чем в Христа. Слишком многие молодые люди воспринимали его шутки всерьез и в итоге вступали в монашеские ордена. Его епископ был весьма доволен этим, однако причины принятия монашеского сана его несколько смущали. В конце концов слухи дошли до Ватикана. У папской курии также возникли сомнения относительно чувства юмора отца Видикона, и его перевели в Рим, дабы иметь возможность более пристально наблюдать за его работой. Для того чтобы придать его переводу видимость благорасположения, его назначили главным инженером ватиканского телевидения.
Этот термин многих сегодня способен смутить. Телевидение было подобно головидению, но картинка на экране возникала плоская. Но все это происходило несколько веков назад, в год две тысячи двадцатый от Рождества Господа нашего.
Отец Видикон печалился о том, что был вынужден оставить преподавание, однако его очень радовало то, что он вновь обрел возможность работать с телевизионной аппаратурой… и даже близость к Папе не сказывалась на его энтузиазме. Он продолжал называть Творца Космическим Катодом…
— Отец Видикон,— укорил его монсеньор,— это отдает богохульством.
— Это всего лишь обычная непочтительность, монсеньор.— Отец Видикон взглянул на шкалу осциллоскопа и отрегулировал штатив камеры номер два,— Но в конце концов, вы — доминиканец.
— И что это значит?
— Всего лишь то, что вы слышите, а это может не равняться тому, что я говорю.
Отец Видикон склонился к пульту и двинул вверх разноцветные рычажки.
— А в этом есть смысл,— отметил брат Энсон, оторвав взгляд от телевещательного контура, диагностикой которого он занимался,— Лично я полагаю, что в сказанном присутствовало вполне достаточно почтительности.
— Еще бы. Ведь это было не сказано, а пропето.— Монсеньор знал, что брат Энсон — францисканец.— Как долго я еще должен буду откладывать репетицию, отец Видикон? Меня ожидают архиепископ и два кардинала!
— Вы можете приступить к репетиции, как только пожелает заработать камера, монсеньор.— Отец Видикон снова занялся камерой номер два и, к своему удовольствию, обнаружил, что показания осциллоскопа оптимальны.— Если вы настаиваете на том, чтобы присутствовали кардиналы, вам следует приготовиться к любым срывам.
— На самом деле, не понимаю, почему красная мантия должна вызывать столько суеты,— проворчал монсеньор.
— Вам этого и не понять, вы — режиссер. А эти дряхлые трубки терпеть не могут красного цвета.— Отец Видикон настроил цветовую шкалу.— Конечно, если бы вам удалось уговорить его святейшество приобрести несколько цифровых камер…
— Отец Видикон, вам отлично известно, сколько они стоят! А уже целое столетие мы — Церковь бедняков!
— Скорее, целых четыре столетия, монсеньор. С тех самых пор, как Кельвин увел от нас буржуазию.
— Католиков и теперь столько же, сколько их было в тысяча триста девяностом году,— гордо заявил брат Энсон.