— Это значит, что твой чудесник-кудесник не шутил, когда говорил нам, что эта часть света — настоящие тропики! Думаю, здесь все так насыщено влагой, что время от времени у земли возникает потребность возвратить часть воды небесам. Если подумать хорошенько, не такая уж это нелепость. Равновесие в природе, не так ли? Сверху — вниз, снизу — вверх: есть от чего прийти в изумление.
— Это я и сам вижу. Однако что же все это значит?
Мадж убрал лапу из-под дождя-вверх-тормашками, лизнул мех у запястья разок-другой, чтобы он высох, и отправился к своему временному лежбищу.
— Это значит, что здесь очень влажное место, парень.
Джон-Том еще немножко понаблюдал за дождем-шиворот-навыворот, а потом присоединился к приятелю. Свернувшись клубком под своим плащом, он лежал и все таращился на густую завесу ливня. Монотонный шум воды, устремлявшейся в поднебесье, успокаивал.
— Действительно, в этом есть своего рода справедливость. То есть я хочу сказать, тут удивительная симметрия, если угодно — поэзия погоды.
— Все так, парень! Я согласен. А теперь давай спать.
Джон-Том повернулся к нему. Силуэт выдра на фоне затухающего огня был едва виден.
— Ты слишком торопишься жить, Мадж. Иногда мне кажется, у тебя нет ни малейшего желания удивляться чудесам природы.
— Чего, чего? — Выдр на секунду разлепил сонный глаз. — Ну, ты загнул! Моросит шиворот-навыворот, только и всего. Видно, придется мне изменить свои представления о том, как мир устроен.
— Разве? Возможно, еще не все для тебя потеряно. Может, ты еще сможешь оценить по достоинству загадочность и прелесть природы, удивительные неожиданности, хранящиеся в ее кладовых. Какая несказанная прелесть в этом слегка видоизмененном явлении природы, в этом странном дожде!
— Сказать по совести, кореш, у меня другой взгляд, иная точка зрения. Я всегда считал, что мир — это большая общественная уборная. И вот, пожалуйста, сюрприз — он, оказывается, может работать и как биде. — Он перекатился на другой бок, повозился немного и уснул.
Джон-Том еще раз смирился с фактом, что его попутчик, говоря языком эстетики, настоящий примитив. Он в глубокой задумчивости продолжал созерцать идущий вверх тормашками дождь. Тот, конечно, сбивал с толку, однако в нем была своеобразная красота и никакой опасности. В их монотонном путешествии он казался приятным разнообразием.
Дождь устремлялся вверх почти все утро. Стоя на плоту, они ни капельки не намокли, пока, работая веслами, пробивались сквозь завесу поднимающихся испарений. Плот представлял собой крошечный сухой кубик, скользящий по густо заросшим водам.
В конце концов влажность уменьшилась и область постоянных дождей осталась позади.
Поток сузился до размеров лениво текущей речушки, одной из многих, перерезающих кряжи из гранита и сланца. Конечно, такие условия показались путешественникам куда лучше тех, что были в стране, которую они прошли из конца в конец, но все-таки — отнюдь не дивный рай, разрекламированный Клотагор-бом. Густой кустарник занимал все пространство между камнем и водой. Они оказались как бы в зеленом тоннеле, куда солнечные лучи пробивались неравномерно: то озаряли все ярким светом, то пропадали.
На одной из скал Мадж заприметил кусты с зеленовато-черными ягодами, по внешнему виду напоминавшими слезинки, и оба путника всю вторую половину дня чревоугодничали — лакомились вкусными ягодами. Каменистый островок обещал чистое и сухое пристанище для отдыха, и они решили остаться здесь на ночь.
Проснувшись на другое утро, Джон-Том потянулся — и сна как не бывало. Они были окружены со всех сторон не подручными Гирнота и не безликими злыми демонами Маркуса Неотвратимого.
Тридцать выдр уставились во все глаза на юношу, и каждая была удивительно похожа на Маджа. За последнее время Джон-Том испытал не одну встряску, столкнувшись с целой кучей из ряда вон выходящего, но ничего подобного с ним еще не случалось.
— Доброе утро, Джон-Том! — сказали все тридцать разом.
Он попробовал обуздать взметнувшиеся в панике мысли. Уж не наблюдает ли он множество зеркальных отражений, уж не работа ди это какого-нибудь искусного мага-фокусника? Нет, непохоже. Ёсли бы это было так, то они все двигались и говорили бы одинаково и одновременно. А сейчас они, согнувшись в три погибели, покатывались с хохоту, кое-кто болтал со стоящим рядом соседом, а кто-то мял шляпу с пером, приветствуя Джон-Тома.
Объяснение всему этому было очень простое: здешний мир довел его до сумасшествия.