Правда, какое-то время спустя юноша осознал, что в глубине души у него все же гнездится некое смутное беспокойство. Ничего конкретного, ничего такого, во что можно было бы ткнуть пальцем; тем не менее что-то не давало Джон-Тому покоя. Он сердито фыркнул — что, мол, за ерунда — и решил одолеть смятение чувств при помощи обильного и сытного завтрака. Однако ему скоро стало ясно, что тут бессильны и свежие кольчатые черви, и сушеные, хрустящие на зубах анемоны. Джон-Том повернулся к единственному окну в стене пещеры, сквозь которое проникал внутрь дневной свет, и вывернул усики, на концах коих располагались глаза, чтобы лучше видеть. Снаружи один за другим на утес, в котором находилась пещера, накатывали могучие валы. В сыром воздухе ощущался запах соли и морской воды. Пол и стены пещеры украшали плети высохших водорослей. В небе сверкали оба солнца. То, что побольше, отливало багрянцем, а маленькое светилось обычным бледно-зеленым светом. Набежавшие багровые облака соответствовали настроению Джон-Тома, но никак не могли быть его причиной.
Юноша подобрал с подноса крошки и отправил их себе в пасть. Напряжение возрастало: стебельки глаз судорожно задергались, и Джон-Тому пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить их успокоиться. Нервы, подумалось ему, обычное дело. Однако с какой стати он нервничает? Если с миром все в порядке, из-за чего сыр-бор? Джон-Том вздохнул, встряхнулся, выпрямил глазные усики — не помогло. Мало-помалу у него сложилось впечатление, что с миром произошло нечто ужасное.
За спиной раздалось шипение. Этот звук отвлек Джон-Тома от размышлений о причине неотвязного беспокойства и вынудил повернуться к тоннелю, что выходил из пещеры наружу. За шипением послышался скрежет, а следом прозвучали слова привета. В пещеру протиснулся Клотагорб. Как и подобает существу столь почтенного возраста, его панцирь был вдвое больше, чем у Джон-Тома. Волшебник ловко перебирал шестью хитиновыми ногами. Стебельки, на которых подпрыгивали и раскачивались из стороны в сторону глаза, потрясавшие мудростью выражения, были бледно-бирюзового цвета. Очутившись в пещере, Клотагорб прислонился к стене у окна, чтобы не упустить ни глоточка напоенного морской солью воздуха, затем подогнул ноги и взмахнул клешней.
— Вот тебе задачка, мой мальчик. Как ты себя чувствуешь? Голова не болит? Не тошнит?
— Нет, — отозвался Джон-Том, шевельнув в дополнение глазными усиками. — Все просто отлично. Денек шикарный. Вот только...
— Что? — справился волшебник.
— Да так, ничего. Ну... В общем, проснувшись, я... Как бы это выразиться... Мне кажется, что я — не совсем я. Такое чувство, будто... Короче говоря, все словно шиворот-навыворот.
— Иными словами, ты ощущаешь, что что-то не так, но не можешь определить, что именно?
— Точно! Неужели у вас то же?..
— По-видимому, да. Во всяком случае, я чувствую это с самого пробуждения.
— Ну да! — воскликнул юноша. — А я-то все ломал голову, никак не мог сообразить...
— Да что ты? Разве это так трудно?
Прежде чем Джон-Том собрался с мыслями для ответа, в пещеру ввалилась многоножка около трех футов длиной. Она скорбно воззрилась на Клотагорба, затем мельком оглядела Джон-Тома. Юноша сразу узнал Сорбла.
— Сорбл, ты снова напился! Помнится, ты давал зарок...
— Прошу прошения, — пробормотала многоножка, чуть было не грянувшись об пол. — Но когда я утром увидел себя в зеркале, то... Ну, сами понимаете.
— Понимаю? Что я должен понимать?
— Он что, до сих пор не объяснил? — поинтересовалась многоножка, переведя взгляд обратно на волшебника.
— Что?
— Так вы не заметили ничего необычного? — недоверчиво спросил Сорбл.
— Необычного? Да нет, пожалуй... — И тут Джон-Тома будто осенило. Он испытал ощущение, схожее с тем, какое возникает, когда сунешь палец в электрическую розетку. Вот в чем дело: он не замечал! К примеру, принял как должное превращение Сорбла, хотя прекрасно знал, что тот — филин ростом под три фута и приблизительно с таким же размахом крыльев, а глаза у него круглые, как плошки, и обыкновенно налитые кровью. В общем, о подробностях можно было спорить, но многоножкой Сорбл не был точно. — Разрази меня гром! Что с тобой стряслось, Сорбл?