— А что в том фиале, сэр? Взрывчатое вещество или какая-нибудь кислота?
— Разумеется, нет, — отозвался волшебник. — Я, конечно, стар, но не настолько, чтобы торопиться на тот свет. Это негашеная известь.
— Что-то я вас не пойму, — признался Джон-Том, нахмурив брови.
— Ты слишком часто расписываешься в собственном невежестве. Хорошо еще хоть не притворяешься, что понимаешь. Неужели до тебя никак не дойдет, что умение творить магию означает сноровку в обращении как с формулами, так и с живыми существами? Если Сорблу не из-за чего будет волноваться, он найдет способ почаще прикладываться к вину, которое я разрешил ему взять в дорогу. Жалкий пьяница, учился бы с таким же рвением! Ну вот, а теперь он поостережется злоупотреблять моей добротой.
— Мне казалось, поводов для волнения предостаточно, однако я разделяю ваше мнение, — произнес юноша, наблюдая, как Клотагорб роется в книгах, ставит большинство обратно на полку и отбирает лишь отдельные экземпляры. — А как вы думаете, каков из себя наш противник? Что он опасен, мы знаем. А еще?
— Если ты безумен, — ответил волшебник после недолгого размышления, — исправить положение можно двумя путями: или вылечиться, или попытаться принудить окружающих примириться с тобой. По правде сказать, я впервые встречаю психопата, который предпочел второй путь. Разумеется, тот, кто захватил пертурбатор, пошел на это ради какой-то цели, преследуя личную выгоду. В результате миру угрожает опасность вывернуться наизнанку. Что ж, для безумца нет ничего лучше, нежели безумный мир. Любому, кто обвинит тебя в сумасшествии, можно ответить: «Сам такой». Тем более„никто не посмеет заявить, что ты живешь в мире, который сотворило твое воспаленное воображение, ибо никто не удостоился иной участи. Такова, мой мальчик, логика нашего противника — логика умалишенного.
На последних словах волшебник начал видоизменяться. Его тело значительно вытянулось в длину. По прошествии нескольких секунд Джон-Том обнаружил, что беседует с огромной мохнатой желтой гусеницей. Стена кабинета, к которой прислонился юноша, превратилась в нечто эфемерное, а кабинет как таковой — в громадный прозрачный шар, внутри которого располагались диковинные предметы непонятного происхождения и неведомого назначения. Джон-Том взирал на все это безобразие двумя парами фасеточных глаз. Он чувствовал себя как-то неловко; все тело ниже талии жутко чесалось. Вспомнив про свои многочисленные ноги, он принялся терзать ими бурый с красноватым отливом мех, в котором гнездились паразиты. В углу шара парил крошечный голубой мотылек.
— Странно, — пропищал мотылек, — хозяин, вы теперь больше Джон-Тома. Наверно, тут ты чем старше, тем крупнее. Видите, какой я маленький?
— Скорее уж чем умнее, — буркнул чародей. — Как бы то ни было, ощущение не из приятных. Что скажешь, Сорбл?
— Мне нравится. Кажется, я уже бывал мотыльком.
— А мне нет, — пробормотал Джон-Том. — Надеюсь, это скоро кончится.
Желудок юноши так и норовил выплеснуть наружу все свое содержимое. Отсутствие костяка напугало Джон-Тома настолько, что он боялся сделать хотя бы шаг, понимая, впрочем, что ничего страшного, по всей видимости, не произойдет. Он твердо вознамерился не потворствовать желудку — не только из-за того, чтобы не уронить себя в глазах Клотагорба, но и потому, что вовсе не стремился узнать, чем питаются бурые с красноватым отливом гусеницы; так что просто сидел и чесался. Миновало около пяти минут. Затем еще столько же. Кожа Джон-Тома зудела не от паразитов, а от нарастающего нервного напряжения.
— Что будем делать?
— Ждать, — откликнулся Клотагорб, пошевелив усиками. — Иного нам не остается.
— Сдается мне, ожидание затягивается, — заметил обеспокоенный Джон-Том.
— Естественно. Я же говорил, что с каждой новой пертурбацией их длительность будет возрастать.
— И пускай себе возрастает, но мне надоело изображать из себя гусеницу! — Джон-Том попробовал переменить положение, однако достиг лишь относительного успеха. — По-моему, меня сейчас вытошнит.
— Постарайся обойтись без этого, мой мальчик. Побочные эффекты неизбежны, но такое... Хотя, с точки зрения науки...
— К чертям собачьим вашу науку!
Юноша согнулся пополам. В следующий миг он осознал, что вновь очутился в знакомой обстановке и стал самим собой, высоким молодым человеком с крепким и надежным костяком. Однако желудок, несмотря на обратное превращение, продолжал вытворять нечто невообразимое, словно в доказательство того, что метаморфоза не была отголоском сновидения. Джон-Том кинулся к раковине, плеснул в лицо холодной водой, ухитрился протолкнуть некоторое количество ее вниз по пищеводу. Как будто обошлось. Бледный и осунувшийся, он выпрямился и ухватился обеими руками за край раковины, чтобы не упасть.