— Фрукт, — тихо объяснила Квиквелла. — Круглый, синий, с розовыми крапинками.
— Нет, нет! — поспешила поправить ее Умаджи. — Он длинный, фиолетовый, блестит.
— Вы уверены? — засомневалась Ансибетта. — А я думала...
— Дамы, я вас умоляю! — Джон-Том стер пот со лба. — Если бы я умел в целости и сохранности телепортировать цуккини или помидоры, я бы и вас с радостью вызволил из болота. Но я боюсь... боюсь, мне не хватит профессиональных навыков. Поэтому лучше не будем терять время на пустые разговоры и отправимся в Машупро.
— Я поняла. — И Квиквелла упрямо шепнула: — Синий.
— Фиолетовый!
Умаджи гневно уставилась на муравьедку, та в ответ высунула язык. Жест получился очень внушительный — в силу необычной анатомии Квиквеллы.
— Так какой же вы чаропевец пос-сле этого?
Сешенше скрестила лапы на мохнатой груди, ее морду исказила гримаса гнева. Столь же быстро пришли в негодование и ее царственные подруги.
Бурная реакция спасенных пленниц застигла Джон-Тома врасплох, и он растерялся. Однако перепалка не прекратилась, поскольку Мадж никогда не лез за словом в карман.
— Щас я вам скажу, че он за чаропевец! — исторгся из глотки выдра совершенно несвойственный ему свирепый рев, заставивший умолкнуть юных дам. — Тот самый чаропевец, который тока че кажной из вас спас ее благородную заднюшку, вот он кто! А вы, чем доставать чувака дурацкими упреками, лучше б придумали, как его отблагодарить за спасение от пожизненного рабства и плена!
Долгую смущенную паузу нарушила Умаджи.
— Пожалуй, прав речник. Что случилось с нашими манерами? — Она изящным движением откинула свисающий на глаза конец шелковой ленты.
— Умаджи верно говорит: мы не должны забывать о с-своем положении.
Сешенше умела не только выходить из себя, но и признавать свои ошибки. Она приблизилась к Джон-Тому, обняла его лапой за шею, заставила склонить голову и лизнула от всей души в правую щеку. Язык — точно наждак, отметил человек.
Остальные бывшие пленницы, тоже пристыженные, последовали ее примеру. От пылких объятий Ансибетты Джон-Том не получил должного наслаждения — потому что им предшествовало извинение Умаджи. Разумеется, горилла не желала ему ничего плохого, но осталось впечатление, будто он свалился с двадцатифутовой кручи.
— Ну, раз уж вы не в состоянии перенести нас домой наименее утомительным образом, — произнесла Алеукауна, когда с извинениями было покончено, — может быть, хотя бы обеспечите нас приличными спальными помещениями?
— А еще — походной обувью, ведь тут явно недос-статочно мужчин, чтобы нас-с нес-сти.
Сешенше подняла лапу в легкой сандалии.
— Разве что по очереди... — задумчиво добавила Квиквелла.
Мадж глубоко вздохнул, а затем улыбнулся чаропевцу:
— Не обижайся, шеф. Принцессы славятся легкомыслием.
Найк уже давно помалкивал, но тут отвлекся от своего занятия, то бишь изучения дороги.
— Вы, конечно, можете спорить, но почему бы не заниматься этим на ходу? Погони сейчас нет, однако из этого не следует, что она прекратилась. А вдруг завтра к миньонам Манзая придут свежие мысли?
Хорошо, что не надо скрываться, размышлял, шагая вперед, Джон-Том. Похоже, уговаривать принцесс, чтобы помалкивали, бесполезно. Да и невозможно в таких нарядах замаскироваться среди напоенной солнцем зелени дельты.
Чтобы маленько умиротворить душу, он заиграл легкую, пустяковую музыку. На сей раз в его импровизациях не было волшебства, только красота. Поблизости плыли заблудшие аккорды, со звонким любопытством пробуя на вкус каждую мелодию и иногда поддерживая ее несмелым перезвоном.
И хотя погоню было не видать, путники продвигались быстрее, чем ожидал Джон-Том. Когда наконец Найк выбрал место для бивуака, чаропевец уже не побоялся сотворить привычное огнетворное заклинание. У солдат в котомках лежали зажигательные принадлежности, но разыскивать сушняк на болоте казалось делом безнадежным, и никто не возражал, чтобы чаропевец первым попытал счастья.
Солдаты и Мадж, избавленные от необходимости взывать к богам трения, пустились рыскать по окрестностям. Один за другим возвратились они со снедью: орехами, пресноводной рыбой, ягодами, мягкими клубнями. Рыба все еще била хвостом, а грибы так и просились на сковородку.
Через час Сешенше разглядывала при свете костра предложенное ей немудреное кушанье.
— Можно с-спросить, что это?
— Рыба, сударыня. — Пауко, добровольно взявший на себя обязанности повара, сопроводил свои слова невинным взглядом. — Что-нибудь не так?
— Что-нибудь не так? — передразнила рысь, указывая на блюдо когтистой лапой. — А разве не очевидно? Без с-соус-са!
— Да, верно. — Нижняя губа Умаджи заползла на верхнюю и коснулась ноздрей. — Соуса нет.
— Ваши высочества, примите извинения. — Наверное, в других обстоятельствах эти слова не носили бы оттенка сарказма. — Я сделал все, что в моих силах. — Кулинар указал на очаг: — Как видите, кухонная утварь далека от совершенства.
В разговор вмешался лейтенант, сочтя необходимым вступиться за своего солдата.
— Дамы, бывают ситуации, когда невозможно приготовить тонкие яства.
— Чепуха! — Сешенше, превратив глаза в щелочки, смотрела на Джон-Тома, который уже наполовину разделался с собственной порцией. — Ну, допус-стим, вы не можете дос-ставить нас-с домой, однако вы прекрас-сно рас-спели этот замечательный огонек. Разве нельзя добыть чаропением прянос-сти и необходимую пос-суду заодно?
— Ну да, ну да. И кто их потащит на своем горбу? — пробормотал себе под нос Хек.
— Легко догадаться, — ответил Караукул.
— Слушай, напомни, что за нелегкая нас сюда занесла?
— Добровольцами вызвались, неужто забыл? — криво улыбнулся Караукул в мерцании костра. — Либо добровольное согласие, либо потеря кой-каких жизненно важных частей тела.
— То-то и оно, — пробормотал его товарищ. — Вспоминаю, вспоминаю. Слава или расчлененка.
— Стоит лишь подумать о других бедолагах... о других доблестных солдатах Харакуна, которых послали в опасные страны на поиски принцессы и которые не нашли ничего, кроме мучений и смерти... Нам несказанно повезло, что удалось и дело сделать, и ноги унести.
— Да, — равнодушно согласился Хек. — Думаешь, повезло?
— Шестикратно, — уныло ответил Караукул.
Сешенше покинула свое место и перебралась к закусывающему Джон-Тому. Втянув когти, легонько провела пальцами по его шее и плечу.
— Чаропевец, разве я с-слишком многого прошу? — елейным тоном взмолилась она. — Вс-сего-то навс-сего бутылочку подогретого с-соус-са бешамель!
Он нахмурился и оторвался от еды.
— Ну, не знаю. Я еще ни разу не пытался создавать блюда на заказ.
Алеукауна без особого энтузиазма расправлялась с собственной порцией. Взглянув на рысь и чаропевца, она произнесла:
— Если все-таки соберетесь, я бы предпочла острые приправы. Темно-бордовый перец горошком и земляное вапани.
И облизнулась в предвкушении.
— А мне бы хватило капельку черного крема.
Ансибетта с чарующей улыбкой наклонилась к Джон-Тому, и тот ни с того ни с сего подавился хорошо прожаренной рыбой.
Алеукауна показала острые зубы.
— Всему свое время, но сначала — вапани!
— Черный крем.
Идеальные губки Ансибетты чувственно отартикулировали каждый звук. Джон-Том кое-как проглотил рыбу.
— Беш-шамель! — прошипела рысь.
— Кто здесь главная принцесса?
Ониксово-черные глаза Алеукауны заиграли отблесками костра.
— Главная принцесса? — Пиввера мокрой лапой осторожно счистила с усов рыбий жир. — Ты на что намекаешь?
— Это мои солдаты. — Мангуста указала на верную четверку, те малодушно съежились и попятились из освещенного круга. — Если бы не мой приказ, они бы преспокойно спасли от Манзая только меня. Вы получили свободу благодаря моей настойчивости и добросердечию.
— Сдается мне, чувство долга у них крепче, чем тебе кажется. — Умаджи приподнялась и дружески обняла Джон-Тома за плечи. Силой она обладала недюжинной. — Между прочим, чаропевец и его приятель в долгу только перед самими собой. — И, нежно прижавшись, она заглянула Джон-Тому в глаза. В упор. — Скажите, ведь вы не сбежали бы, не бросили бы нас на милость Манзая?