Там было безлюдно. Под ногами хлюпали лужи, напоминая о постоянных дождях. Магические светлячки мигали, а иногда и «дохли» при моем появлении, погружая улицу во мрак. Луна, увы, спряталась за тучи.
Я медленно проходила мимо домов, искренне надеясь, что мне ничего не выльют на голову, когда Тьма вдруг замерла, будто прислушиваясь. Я тоже застыла, оглядываясь вокруг.
За огромной кучей какого-то месива, предположительно когда-то это был гравий, кто-то лежал. Тьма замерла, не желая туда идти.
Я всегда знала, что немножко дура. Вот честно, по-другому свой поступок я объяснить не могла.
– Кто там живёт, кто-кто за кучей живёт, – бормотала я, осторожно подступая к месиву.
Сначала показалась нога в кожаном, безусловно дорогом, сапоге, а потом я зажмурилась, отворачивая голову.
Четвёртая жертва. Он лежал на камнях, раскинув руки. Мертвый... Это я поняла сразу, такие вещи Тьма особенно сильно чувствовала. В темном охотничьем костюме, который в ночи делал его практически незаметным. Волосы грязные, но длинные, как у девчонки, разметались в разные стороны. Синие губы были слегка приоткрыты, будто он всё ещё пытался вздохнуть. Почти всё, как говорили мальчишки. Они ошиблись только в одном. Он был не ведьмаком.
Он был чародеем.
Глава 8
Ночью была гроза. Опять. Громыхал гром и, казалось, будто там, на небесах, кто-то танцует с железной крышкой и бьёт в неё железной же поварешкой. Ещё лил дождь. Он тарабанил по крышам, дорогам, окнам.
Во всем городе потухли магические светлячки. Одновременно, словно по щелчку. Фортес погрузился во мрак и освещался лишь вспышками молний. Белый, словно ненастоящий свет, делал город похожим на чудовищ из легенд. Острые шпили храмов, стоящих друг напротив друга, были похожи на рожки. А домики, разбросанные конструктором - на шерсть, иногда сбитую в клочья. В эти секунды он становился настолько жутким, что, казалось, будто после очередной вспышки встанет Фортес на дыбы, сделается монстром и стряхнёт со своей шкуры людей, как ненужный мусор.
Я не знаю, как сарай не развалился, честное слово.
Проснулась я от крика и в первую секунду подумала, что Луне опять приснился кошмар. Ей часто снились кошмары, хотя она это и отрицала. У меня было подозрение, что она пыталась брать пример с меня. А мне кошмары не снились.
Но нет, плакал мальчик.
Луна смогла убрать заразу, но ослабленный организм восстанавливался крайне медленно. И то, ещё несколько дней Луне нужно было проверять его состояние.
Дорик лежал всё на том же покрывале. Он свернулся калачиком и плакал, кулачком растирая по щекам слезы.
Остальные мальчишки, которых, к слову, было порядка трех десятков, если не больше, спали, не обращая внимания на крики.
Я приняла сидячее положение. Меня раздражали крики.
Мы с сестрой лежали на соломе, которая, казалось, была у меня везде, где только можно: в ногах, под платьем, за пазухой, в ушах... Что должно было стать с волосами на утро я предпочитала не думать.
— У-у-у-у-у-у... — снова завыл Дорик.
Луна, что удивительно, спала. Обычно она могла проснуться от любого шороха, но, видимо, лечение мальчика не прошло для нее даром.
Я не решилась ее будить. Пришлось самой вылезать из соломы, попутно проклиная всех и вся, и медленно ковылять к Дорику. Я никогда не любила детей. Вот честно, хоть это и неправильно, но дети всю мою сознательную жизнь представлялись маленькими неуправляемыми чертятами. А разве не так? И обращаться с детьми я не умела. Поэтому в ту ночь на Дорика я смотрела так, будто у него выросла лишняя пара рук.
— Успокойся... — тихо прошептала я, становясь перед ним на колени. Просьба потонула в грохоте грома.
На моем запястье звенел браслет. И хоть двигался он синхронно со мной, было призрачное ощущение, что змея, кусающая свой хвост, сверкает глазками-рубинами, пытаясь поймать отсвет молнии. Это было невозможно. Но мама любила повторять, что невозможного не существует, а все ограничения придуманы людьми.
Я поежилась. В платье было холодно, а забирать у сестры подстилку, чтобы согреться - совестно. Ох уж эта совесть, всегда жить мешает.
А Дорик всё кричал. Казалось, что во сне его долго и со вкусом пытают.
— Тихо, тихо, всё хорошо, — вновь зашептала я, осторожно гладя мальчика по волосам.
Он вдруг открыл глаза, серые, они придавали его облику ещё большую невзрачность.
Небо опять озарила яркая вспышка.
Дорик дернулся, и я не успела понять, как он забрался ко мне на колени, обхватив мою тщедушную тушку с невероятной для ребенка силой.
«Прощайте, ребра, вы были мне дороги», — протянул внутренний оптимизм.