Шли из бани, подымаясь в гору, усталые, довольные. Вечер был тихий, морозный. Большие яркие звезды горели в небе. Избы, занесенные снегом, нахохлясь, словно ждали чего-то. Африкан с нежностью подумал о своей деревушке, с таким дорогим ему названием — Чарома.
IX
Утром Африкан и Никифор Огурцов шли в село, встать на военный учет.
Дул северный ветер, по полям несло снежную пыль. Низкое красное солнце играло блестками синеющих от мороза снегов. Ветер дул в спину, полы шинелей хлестались как паруса.
Никифор рассудительно говорил о делах деревни. Он уже обошел все дворы, хранилища, хозяйственные сараи, говорил с людьми, был у председателя колхоза Мирона Евстигнеева, жившего в Евлашеве. Мирон предлагал взять свиноводческую ферму — четырнадцать маток, два борова, но Никифор отказался, до весны может не хватить кормов, он не хотел рисковать.
Не перебивая, Африкан следил за неторопливыми движениями старого друга, вслушивался в его осторожные суждения, толковую речь. Ему нравилось, что Никифор успел проведать о всех делах колхоза, знал о них попрежнему — обстоятельно, словно и не был в отлучке, нравилось, что беспокоила его каждая мелочь.
Слушая, Никифор говорил о недостатке кормов, уменьшении поголовья скота, особенно лошадей, засоренности полей, недостатке удобрения, и Африкан глухо бросал:
— За день ты все разведал. Беспокоишься… А я вот только в бане успел попариться…
Незаметно они прошли Евлашево, Песошное, поднялись из ложбины на Горбатое поле.
— Иду и думаю — стоит ли в колхозе начинать работать? — заключил Никифор. — Благо демобилизованным выбор — куда хочу, туда и поступаю. Не наняться ли лесником в лесничество?.. Жалование, избушка в лесу… Огород разделать, корову можно держать, поросят… Чего еще?.. Стереги свой участок. Спокой дорогой!
— Полно, — сказал Африкан. — Найдутся в лесничество люди в избушках сидеть, цыгарки покуривать… Ты не такой человек, туда не годишься. Соскучишься, в люди потянет.
У Африкана были свои заветные мысли, о которых еще никому не говорил. Он думал о большом деле. Оно совершенно ясно стояло перед ним, и отказаться от него, не выполнить его, он не мог, как солдат, получивший боевой приказ. Он хотел рассказать о своем плане Никифору, но, выслушав того, решил — не стоит говорить, рано, не примет к сердцу.
— Дома развернем дела, — уверенно произнес он. — Брось и думать искать счастья в другом месте.
— Какие дела? — безнадежно махнул рукой Никифор. — Я тебе сказал… Прокормиться мало-мальски и только…
— Ты опять о кормежке, — заметил Африкан. — Земля нас носит, да каждый день хлеба просит, — напомнил он слова Никифора. — Маловато это нынче так думать…
Никифор на мгновение остановился и возмущенно взглянул на Африкана. Его покинуло обычное спокойствие. Глаза его слезились от ветра и ярко блестевшего снега. Он вытер их уголком платка, вздохнул, аккуратно сложил платок, положил в карман.
— Ты другой стал какой-то, — ответил он. — Раньше ты тоже только о хлебе думал… И жили подходяще… О чем же другом думать? — повысил он голос. — Жена, дети… Прокормить их я обязан?.. О чем же другом, как не о хлебе?.. О любви, что ли? — съязвил он, вспомнив вечер у Алеши Потанина.
Но Африкан не успел ответить, сзади раздался громкий окрик: «Берегись!» Они бросились в стороны. Лошадь, запряженная в сани, разметывая комья снега, промчалась мимо. Кучер в тулупе с поднятым воротником. Седок в пальто, высокой военной папахе оглянулся, потревожил рукой кучера. Лошадь остановилась.
Они подошли. Седок, пристально смотря на Африкана, спросил:
— Жихарев?
— Да, — ответил Африкан, вглядываясь в незнакомое лицо.
— Африкан Иванович?
— Он.
— Садитесь, довезу.
— Спасибо! — усаживаясь рядом, сказал Африкан. — Да кто вы будете?.. Не могу признать.
Никифор сел рядом с кучером. Лошадь тронулась.
— Сеньку Кудрявцева помнишь? — ответил незнакомец, отодвигаясь на край сидения.
— Помню, как же!.. В пятом классе на одной парте сидели.
— Ага… Я Сенька и есть.
— Семен Николаевич! — изумился Африкан. — Постой!.. Лет двадцать пять не видались… Я-то из пятого класса ушел… Дай-ка взглянуть на тебя, — повернулся он. — Ты, верно!.. Надо же?!
— Я тебя сразу узнал. Все прежнее, только укрупнилось… Походка, плечи… Теперь вижу глаза, нос… Все на своем месте, — улыбнулся Кудрявцев.