— Как дела? — спросил Африкан.
— Замечательно, — возбужденно и весело ответил Лукьян. — Вот с председателем идем договариваться. Ссуду небольшую надо. Такое дело закрутили… Рыбачью артель. Лодки, снасти, все на широкую ногу. Увидишь, закормим рыбой.
— Рад за тебя! А я вот ничего не добьюсь. С избой возился… Предлагаю огород гектаров на полсотни разделать — ни в какую. Заметь, секретарю райкома сказал об этом, тот сразу ухватился за эту идейку.
— Ты разве говорил Кудрявцеву об этом? — спросил Мирон.
— Да, — ответил Африкан. — Семен Николаевич мой школьный товарищ, на одной парте сидели. Встретились, он меня затащил к себе. Толковали о том о сем, об огороде, я и выложил, мол — неустроенный участок. И тебе в тот же вечер сказал.
— Постой, Африша! — поднялся с места Мирон. — Пойдем-ка туда, — он взял за рукав Африкана и потащил в дальний угол коридора.
— Значит, за этим и вызывают, — зашептал Мирон. — А я-то соображаю, — зачем нас вызвали? Председатель составляет план района, надо данные. Ох, и подвел ты меня, Афришка. Зачем мне раньше не сказал, что о твоем предложении знает секретарь райкома?
Он что-то забормотал про себя, вздыхал и охал, наконец с отчаянием махнул рукой.
— Двадцать гектаров поднять целины можно. Так и будем говорить, Африша, так и будем… Двадцать гектаров. Это будет чудесно.
Предположение Мирона оправдалось. Председатель райисполкома, узнав от секретаря райкома о предложении Африкана расчистить под огородные культуры часть береговой полосы озера, хотел узнать, сколько гектаров земли может обработать колхоз без ущерба для основного плана работ. Мирон назвал двадцать гектаров. Предрика сказал, чтобы колхоз предварительно подготовил участок для вспашки, трактор он даст. Африкану напомнил о ссуде, указав, что не плохо бы вернуть ее поскорее.
— Да мне бы только участок… Тыщи трудодней бы заработал. Домой бежал, все думал о нем… Одно слово — пустоплесье.
— Как ты сказал?
— Пустоплесье, — повторил Африкан.
— Это слово! — восхитился предрика. — Да, я его пущу по всему району.
Выйдя из кабинета, вспотевший Мирон сказал:
— Ну и дал ты мне урок… Хорошо, спросил только цифру. А ежели б, что налажено по сему вопросу?.. Пришлось бы врать.
— А я бы врать не дал, — ответил Африкан. — И ты мне урок дал. Знаю теперь, как с тобой работать.
— Молодо-зелено… Поехали домой.
Несколько дней ушло на определение севооборота, на подсчет трудодней, материалов, предполагаемой продукции… Потом Африкан и Мирон были на районном совещании. В заключительном слове по докладу о плане района предрика пустил слово Африкана «пустоплесье». Слово имело успех, оно в точности выражало настроение людей, бравшихся за большие дела, не хотевших видеть вокруг себя ничего неустроенного. В обращении к колхозам так и было сказано: «Изжить пустоплесье в нашем районе, освоить всякого рода неустроенные участки, гиблые места»…
Два дня на совещании Африкан провел вместе с Катериной Кругловой. И в эти дни он понял, что без нее не может жить. Все в ней нравилось, а главное — ее спокойная независимость.
XIII
В избе было душно и жарко. С утра пылали в печке дрова, Африкан кипятил в чугунах воду, разогревая в корыте мерзлую глину. В большом ящике он готовил раствор для штукатурки из глины, песку и навозной жижи. Составлять раствор он научился на Украине, сверкающая чистота хат навсегда осталась в его памяти.
Панко пришел помогать. Начинало темнеть, когда они принялись за работу. Панко мешал лопаткой раствор, на широкой доске подносил отцу, стоявшему на столе. Африкан лепил к потолку ком за комом, растирая его гладкой дощечкой. Мелкозернистый липкий состав, протертый сильной рукой, крепко держался на потолке.
— Смотри, Панко, ничего хитрого, — говорил Африкан. — Вот придет Любка, с тобой стены будем обмазывать… Знай шпарь, одно удовольствие.
— Могу, конечно, — с увлечением ответил Панко, видя как ловко и быстро работает отец.
Зажгли лампу. Темный сырой потолок не понравился сыну.
— Ой, как худо, папа! Как в овине!
— Выкрашу, что ты! Такие цветочки наведу. Будет чисто, светло!
Панко без устали бегал от ящика с раствором к столу и обратно. Он вытирал пот рукавом рубахи, размазывая его по лицу. Когда Люба принесла чугун с картошкой и молока, лицо, руки, рубаха, штаны Панко — все было в глине. Люба выругала его, Панко не сменил одежды, в которой ходил в школу.
— Попробуй, тоже замажешься, — огрызнулся Панко. — За папкой не угонишься.