— Наш поезд, видно, раньше пришел… Я с Белорусского фронта приехал, — спокойно ответил Никифор Африкану.
— Я с Украинского… Ну, говори, говори скорей!.. Ведь мы с тобой расстались в запасном в июле сорок первого… Мест исколесили сколько?.. И опять дома!
Они шли рядом. Высокий Африкан, повернув голову к другу, заглядывал в его лицо.
— Чего рассказывать? — наконец произнес Никифор тихим голосом, — рядовым был. Куда пошлют, там и служил. Не своя воля… Кучером отвоевал… У командира полка. Пара коней, коляска, зимой сани… Служил, как положено.
— Ну что ты! — воскликнул с восторгом Африкан. — Знаю тебя — первый старатель в колхозе был. На фронте всякие должности нужны были. Страсти-то насмотрелся?
— Страсти хватало, — вздохнул Никифор. — Четыре командира сменилось, три пары коней погибли. А я все один… От Сталинграда до Берлина на облучке проехал.
— Молодец, молодец! — восторгался Африкан. — И не ранило?
— Нет.
— Ну, слава богу… И Берлина насмотрелся? Мне не привелось.
— Как ты-то послужил? — спросил Никифор. — По погонам вижу — старший сержант, — разглядел он широкую полоску на погонах Африкана. — Начальником был, может и не маленьким?.. Старшие сержанты у нас в стрелковом полку иногда в бою ротами командовали.
— В артиллерии был, командиром орудия, — охотно ответил Африкан. — В июле под Москву попал, там в декабре под Наро-Фоминском ранило в ногу, да девять месяцев в госпитале и отлежал. Ну, а потом в августе направили в учебный дивизион запасного артиллерийского полка. Окончил. Оставили в штате обучать курсантов. До июля сорок третьего там и пробыл. Под Орел попал, да до Будапешта с пушечкой и прокатился… Вот и вся история.
— Вся-то вся, да может и не вся, — заметил Никифор, внимательно слушавший Африкана. — Много воды утекло с тех пор.
— Что верно, то верно. Одним словом не скажешь, — согласился Африкан. — Наговоримся, хватит еще времени… Шагай побыстрей! Дома все истории вспомянем.
Полный месяц, взошедший из-за болотистых берегов озера, блестел на склонах полей, примыкавших к дороге. Маленькая быстрая тень бежала по полю наперерез.
— Смотри-ка! Зайчишка! Карабинчик бы сейчас! — заметил Африкан.
Заяц выбежал на дорогу, остановился, сел на задние лапы, повертел большими ушами, помчался к болоту.
— Не робкий какой! — сказал Африкан, провожая глазами зайца.
— Примета нехорошая, — покачал головой Никифор.
— Что ты! Всю Европу исколесил, а зайцев боишься. Заяц по своему делу бежит, в болоте кустики поглодать.
— Приметы не я выдумал, — народ.
— Старухи — тоже народ! Иди за мной! Пусть на меня беда ляжет, — выдвинулся вперед Африкан.
Он перешел заячий след, указывая на него, сказал:
— Ну, переходи Рубикон!
— Какой еще Рубикон? — спросил Никифор, перешагивая след зайца.
— Это один сержант у нас говорил. Как реку форсируем, так и скажет: Рубикон перейден, назад оглядываться нечего… Давно это было. Один римский царь перешел с армией реку Рубикон, да и сказал так. С тех пор и пошло… Да ты шагай побыстрее! С тобой зябнуть стал. Строевой выправочки, вижу, не нажил? — пристально, как служака-сержант на солдата своего отделения, взглянул Африкан на друга.
— Понадобится тебе строевая в колхозе! — ответил равнодушно Никифор. — Вот заболел я, парень, — сказал он со вздохом. — Еле дышу… озноб. На грузовике, должно, прохватило, как ехал из города.
— Озноб! — засмеялся Африкан. — По-пластунски метров двести проползи — рукой снимет. Живо вспотеешь.
— Спасибо, — отказался Никифор. — Слава богу, надо мной начальства теперь нет, чтоб по-пластунски заставлять ползать. Отползал, хватит.
Они входили в Евлашево, большую деревню, в два ряда домов вдоль дороги.
— Зайдем в избу, согреешься.
— Может, дойдем… Три километра осталось, — ответил Никифор, поеживаясь.
— Нет, нет! — запротестовал Африкан. — Обязательно согрейся… Что ты?! Молчал долго. В Песошном бы еще надо было зайти.
— Думал, согреюсь. К кому зайдем?
— В Евлашеве? — удивился Африкан. — К Алеше Потанину, друг-приятель. Эх, ты, нестроевая команда, замерз на марше.
II
Они остановились около старого покривившегося дома. Окна были не освещены, в них недоставало нескольких стекол, их заменяли грязные ветошки, выпиравшие горбом наружу. Соломенная крыша сползла, готовая обрушиться вместе с навалами снега.
Отряхнув на низеньком крылечке снег с сапог, Африкан дернул веревочку от щеколды. Разыскал в сенях скобу, раскрыл дверь в избу. В избе было темно.