— Ну что ж, — сказал Африкан подумав. — Помнишь, как шли мы по дороге к дому? Бежали домой, скорей бы добраться до своего угла… А что впереди нас ожидало? Никто из нас не знал. Добраться бы только. Родное свое увидеть… Ну вот, теперь все и узнали, все и понятно, с чего начать. Ты говоришь — слезы к радости. Переживем слезы, конечно будет и радость. Так и в работе нашей колхозной. Пусть говорят, нам большого не надо. А мы им докажем, убедим, за собой поведем. Ведь мы Европу прошли, мы сильнейшего, свирепейшего врага победили. Понятно, Никифор? О чем еще говорить!.. Да эти же люди через год нам спасибо скажут, когда это большое к ним сытой, культурной жизнью в избу войдет. Вот вошли мы с тобой в Чарому, огляделись, ясна стала наша линия, и будем ее проводить. Не так ли?
— Так, так, — подтвердил Никифор.
— Вот теперь только и начнется наша с тобой работа. Приходи ко мне на свадьбу… Отпразднуем свое возвращение, да и на правый фланг в строй. Надо полагать, ходить мы научились, не собьем колонны.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В обеих половинах избы были расставлены столы, полные снеди. За столами — друзья и родные: сестры Африкана с мужьями, братья и сестры Катерины, Никифор Огурцов, Василий Мартьянов, Мирон и Ульян, в шутку переругивавшиеся из-за Катерины.
Мирон торжествовал, кричал через стол Африкану, сидевшему с Катериной в переднем углу.
— А участок теперь тебе не отдам. Катерина этим делом заправлять будет. Тебе, мил дружок, за плуг, за плуг, поле пахать. Идейку дал — воплотим в жизнь. Но чтоб такому, да с лопатой ковыряться — не позволю, шалишь! Этим займутся женщины.
— Согласен! — ответил Африкан. — Уступаю идею. Пахать буду. Но пока огород разделывается, новая идейка придет… Впрочем, слушать мою команду. Я князь сегодня! — крикнул он. — Наполнить чаши веселой брагой! Божатко, тысяцкой мой, проследить! Алеша! Самый боевой марш!
И когда были налиты стаканы и чашки, Африкан встал и, окинув смелым взглядом застолье, произнес тост.
— Пью за то, чтобы прямая наводка нашей доблестной артиллерии оставалась попрежнему страшной грозой для врагов! Мы, землеробы, должны напоить и накормить славные боевые расчеты! В этом соль!
— А кони чтоб были в теле! — крикнул Никифор. — Так, чтобы до большого города командиров в любой момент можно было везти. — В глазах Никифора впервые увидел Африкан не заботу, поедом евшую его всю жизнь, а упрямство и смелость.
— Да здравствуют минеры! — крикнул Василий Мартьянов.
— Горько!.. Горько!.. — закричали гости, протягивая над столами рюмки и чашки.
Катерина встала рядом с Африканом; они взялись за руки и церемонно поцеловались три раза.
— Горько! — вдруг встала с места Люба.
Отец с матерью поцеловались еще раз. Люба залпом выпила рюмку и, возбужденная, раскрасневшаяся, села на место рядом с Верой, по-детски наивно смотревшей на свою новую старшую сестру, с которой ей строго наказывала мать жить дружно.
Вся Чарома была в избе. Люди стояли вплотную к столам; такого веселья еще не было в деревне после войны.
А за стеной мартовский ветер со свистом мчался вдоль улиц, но в его завываньях уже слышался приход весны.