Алеша кончил петь.
— Большая сила в песне… — глухо проговорил Африкан после долгого молчания. — Капитан у нас был, командир дивизиона. Вот пел! Вроде тебя, Алеша. Не сильно, но выразительно. Мурашки по спине ходили. Любил он песню:
пропел Африкан хриплым голосом.
— Не умею петь, — продолжал он. — Никак не выходит. Плясать умею, а петь — никак. Так вот, как выведет: «Разгорится небывалый бой»… Потом тихо, шопотом, одними, губами: «Потеряю я свою кубанку»… Слушать невозможно… Люди из ровиков выйдут, потихоньку стоят кругом него, слушают… А он на пенечке сидит, покачивается, поет. Ни на кого не взглянет… Стоишь около него, не шелохнешься. Поет он. И вдруг перед твоими глазами озеро наше выплывает… У меня всегда, как музыка играет или песни поют, своя жизнь мерещится перед глазами, либо свои места… Большая дорога. Поля, кустики всякие… Солнце вздымается… Трава, покос… Мужики, бабы… И все это стоит перед тобой, пока он поет… Перестал — смотришь — лес незнакомый, из окопов пушки торчат в небо… Нарыто, нагажено… Люди небритые, злые, три ночи не спали… Ах ты, думаешь, вражина окаянный, довел до чего! По доту… гранатой… Огонь!.. Огонь!.. Вот она, песня.
Африкан неожиданно схватился за вещевой мешок на лавке. Вскочил с места.
— Нагрелся, Никифор?.. Побежали! Два часа отсидели… Пора домой!
— Может, еще по чашечке?.. У меня ведь тоже есть, — сказал Никифор.
— Нет, не хочу… Налей, вон, Алеше. Пусть перед чашечкой посидит, поиграет…
— Вот уж ты меня старого понимаешь, Африша, — сказал Алеша, принимая от Никифора чашку с водкой и ставя ее осторожно на средину стола.
— Прощай, Алеша! — крикнул уже в дверях Африкан.
Они вышли на улицу. Из избы неслось залихватское веселое пение, гармонь вторила:
— Во заливается! Птица-человек, — прислушиваясь, заметил Африкан и постоял около избы. — До утра петь будет… Да подойдет еще кто-нибудь… В этой избе не унывают.
— Песнями не проживешь, — вставил Никифор. — Земля нас носит, да каждый день хлеба просит.
— А ты поменьше думай о хлебе… Хлеб не любит этого.
— Мудрено что-то, — пробормотал Никифор. — Как это так?..
Но Африкан не ответил. Они вышли на дорогу.
IV
— Можно?! — весело крикнул Африкан, распахивая двери своей избы.
Белые клубы пара, подхваченные морозным воздухом, взвились кверху, опустились, понеслись по полу от двери в избу.
— Можно, — ответил детский тонкий голосок из-за переборки.
Старая отцовская изба-пятистенок была разделена на две половины — жилую и чистую. В жилой досчатая переборка отделяла кухню.
Африкан прошел маленькую кухню, остановился в дверях переборки.
Лампа горела над столом, слабо освещая избу. Худенькая девочка со строгим лицом, повязанная большим теплым платком, покрывавшим плечи, в ситцевом платьице, валенках, но с голыми коленками качала люльку, висевшую на конце длинного сухого очепа.
Она с неудовольствием взглянула на вошедшего и продолжала свое дело. Ребенок Возился в люльке, слышался его писк. Приоткрыв полог, девочка насупила брови, наклонила голову, погрозила пальцем.
— Ух, ты! Наелся, спи… Надеру уши — будешь знать…
Закрыла полог и, качая люльку, запела сердитым голосом:
Потом она начала качать все медленнее и медленнее. Убедившись, что ребенок заснул, она осторожно вынула ногу из петли люльки, устремила вопросительные глаза на пришедшего.
Африкан все время тихо наблюдал за девочкой.
— Вы к нам на постой, дяденька? — спросила она.
— На постой, доченька, — ответил Африкан.
Осторожно ступая, он прошел в избу, снял вещевой мешок из-за спины, положил в угол.
— Ровно бы не наша очередь? — с сомнением сказала девочка. — Вот придет Люба, она скажет, можно ли к нам. Без нее, дяденька, я боюсь вас оставлять.
— Не бойся, не бойся, — успокоил ее Африкан.
— Вас-то я не боюсь… А Люба заругает, она у нас строгая.