Ярослав Разумовский
Чаромут
Глава 1
Холодная мгла предрассветья ещё цеплялась за землю, когда Богдан, накинув на плечи посконную рубаху, вышел за скрипучую калитку. Петухи молчали – до первых голосов оставался добрый час. Воздух, густой и влажный, пах прелой листвой, пробуждающейся хвоей и той особой, зелёной сыростью, что стелется по земле, лишь только сойдёт снег. Под ногами хрустел прошлогодний папоротник, а где-то в чаще, невидимая, щёлкала свиристель, будто перебирала ледяные бусины.
Он шёл проверять петли, расставленные у ручья, но мысли его витали где-то далеко – не в лесу. Семнадцать весен, а жизнь, как та тропа, утоптанная меж мхами, вела лишь от поля до околицы да обратно. Рука сама легла на корявую рукоять ножа за поясом. Шанс. Ему нужен был всего один шанс.
Внезапно тишину, звенящую, как тонкий лёд, разорвали звуки, примчавшиеся со стороны деревни: топот копыт, ржание, смутный гул встревоженных голосов. Не княжеская ли дружина? Сердце ёкнуло, предчувствуя недоброе. Богдан развернулся и побежал, ловко обходя знакомые корни и кочки.
На центральной поляне, у старого дуба, где сходились все дороги, уже толпилась вся деревня. Мужики с заспанными лицами, бабы, кутающиеся в платки, ребятня, выглядывающая из-за подолов. В центре, на взмыленном коне, стоял человек в синем кафтане с княжеской тамгой – глашатай. Рядом, неподвижные, как каменные идолы, замерли шестеро воинов в кольчугах, с секирами на плечах. От них веяло холодом дальних дорог и стали.
Богдан, ловко лавируя меж плеч, протиснулся вперёд. Глашатай, человек с жёстким взглядом и седыми усами, обвёл толпу взглядом и заговорил, и голос его рубил тишину, как топор:
– Внемлите, люди добрые! Весть нелёгкую несу от светлого князя Святограда! Окаянное лихо приключилось в стенах наших. В ночь на Красную горку похищена невеста княжича нашего, Всеслава, краса Мирослава!
В толпе пронёсся сдержанный вздох, словно ветер качнул верхушки сосен.
– Последнее, что видели стражи у её терема, – чёрный дым, что стлался по земле, не поднимаясь к небу. Морозным дыханием сковало он запоры, а в воздухе повис смрад серный. Не люди это учинили. Нечисть тёмная руку приложила!
Глашатай выпрямился в стременах, и слова его зазвучали медью:
– Светлый князь горевает и гневается. А посему объявляет: тому, кто отыщет княжью невесту и живую в стольный град вернёт, – щедрая награда! Мера серебра и участок земли в вечное владение! Путь будет долог и опасен. Кто сердцем смел и духом крепок – в дорогу!
Толпа загудела, как встревоженный улей. Богдан же не слышал ничего, кроме звона в собственных ушах. Земля. Своя земля. Не клочок, чтобы горбом гнуть, а надел, на котором он будет хозяином. Мысли метались, сбиваясь в один ясный, жгучий ком: «Шанс. Мой шанс».
Шум толпы, переливавшийся тревожным гулом, внезапно раскололся. Сквозь общий гул, будто ледорубом, пробился чей-то голос – не крик, а стон, полный отчаяния и боли:
– Помогите… люди добрые, на помощь!
Богдан вздрогнул и обернулся. Взгляд его метнулся по лицам – испуганным, любопытным, равнодушным. Никто, казалось, не звал. Бабы продолжали шептаться, мужики – чесать затылки. А голос звучал снова, надтреснутый и явственный:
– Освободите… не дайте на поругание!
И тут взгляд Богдана упал на телегу, ковылявшую по краю толпы. Её тащили двое – и от вида их по спине у парня пробежали мурашки. Близнецы. Но такие, будто сама природа, лепя их, в гневе смяла глину. Лица широченные, приплюснутые, глаза маленькие и глубоко утонувшие, будто свиные. Одинаково кривые, будто вывернутые, ноги. Они шли, переваливаясь, и величали друг друга ласково – Климом да Фомой, а в глазах у них светилась тупая, деловитая жестокость.
На телеге, прикрытая рваной рогожей, стояла деревянная клетка, грубо сколоченная из жердей. И в ней, прижавшись к прутьям, сидел чёрный пёс. Шерсть его была матовой, как ночь без звёзд, а глаза… Глаза горели холодным, ярко-зелёным пламенем, точь-в-точь как два осколка весеннего льда, поймавшие солнце. Именно оттуда, из клетки, и шёл тот голос.
Сердце Богдана ёкнуло, а в ушах зазвенела тишина, отсекая все другие звуки. Он, не помня себя, шагнул к телеге и ухватился руками за скользкие от времени жерди. Пёс прильнул к ним, и их взгляды встретились.
– Что… что ты сказал? – прошептал Богдан, и собственный голос показался ему чужим.