– Я постараюсь, – сказал Богдан, уже поднимаясь. – Мы с Чаром найдём детей. И твоё имя обелим.
Он сделал шаг к выходу из Рощи, но лёгкое, но цепкое прикосновение остановило его. Рука Леси лежала на его запястье, холодная и твёрдая, как корень.
– Подожди, – её голос звучал тише, но властнее. – Не спеши. Останься ненадолго. Я кое-чему тебя научу. Маленькому, но полезному.
Леся отвела Богдана за руку поглубже в Рощу. Они уселись на полянке возле старого дуба. Он протянул ладонь. Леся накрыла её своей – холодной, шершавой от трав.
– Закрой глаза. Не думай о пламени. Вспомни… жар собственной крови. Тёплую струю у сердца. Поймай её и веди… не к коже, а сквозь кожу. Будто твоя воля – это огниво, а дух – кремень.
Богдан сжал веки, пытаясь сосредоточиться. Внутри была лишь темнота и пульсация в висках.
– Не выходит, – пробормотал он.
– Потому что ты пытаешься сделать. Не делай. Позови. Она же часть тебя. Как дыхание.
И тут Богдан почувствовал. Не жар, а лёгкое, едва заметное покалывание где-то в глубине груди, будто свернувшаяся в клубок искра.
– Чувствую! – вырвалось у него.
– Теперь веди. Медленно. Вдоль руки. Как будто катишь по тропинке светящийся горох.
Он повёл. Ощущение было странным – будто внутри кости тянулась невидимая, тёплая струйка. Она ползла к локтю, к запястью…
– Теперь отпусти. Но не в воздух. В точку между большим и указательным пальцем. И скажи…
Она наклонилась и прошептала на ухо короткие слова заговора:
«Как молния в туче таится, так искра в моей длани родится!»
Богдан, не открывая глаз, повторил шёпотом. И в тот же миг на его ладони, с тихим, сухим щелчком, вспыхнули три ярко-красные искры. Они прожили мгновение и погасли, оставив на коже лёгкое, приятное пощипывание, как от крапивы.
Он распахнул глаза, поражённый.
– Получилось!
– Это только начало, – усмехнулась Леся. – Сила – не в яркости. А в самой возможности. Теперь попробуй без моих слов. Сам.
Вторая попытка выдавила из него лишь одну чахлую искру, которая умерла, не успев блеснуть. На третий раз – снова три, уже увереннее.
– Молодчинка, – кивнула Леся, и в уголке её глаза дрогнула прожилка тепла. – Искра сама по себе – не оружие. Но зажжёт то, что гореть готово. Трут, масло, сало. В бою не спасёт, но в пути – вещь.
Она отступила на шаг, сметая с колен невидимые соринки.
– А насчёт княжны твоей… Были у матери книги. Со старым ритуалом ворожбы. Поищу. Сделаю, что в силах. Чтобы путь твой ясен стал.
Когда Богдан поднял голову, роща уже тонула в сизых сумерках. Длинные тени от стволов легли на землю, сливаясь в одну бархатную прохладу. Он и не заметил, как день склонился к закату. Чаромут спал, свернувшись в тёмный клубок у корней белой ивы, и лишь лёгкое подрагивание уха выдавало чуткий сон.
Богдан подошёл и коснулся его загривка.
– Пора, друг.
Пёс открыл глаза – два зелёных фонаря в сгущающемся мраке. Потянулся, костяшки хрустнули. Без слов они повернули спины к роще и священной тишине и пошли вниз, к деревне, где в чёрных окнах уже зажглись первые жёлтые точки свечей.
Церковь к ночи стала чёрной глыбой, вросшей в землю. Окно в ризнице подалось со скрипом. Богдан взгромоздил Чаромута на подоконник – чёрная тень скользнула внутрь без звука. Через мгновение щёлкнул засов, и тяжёлая дверь отворилась, впустив их в затхлый мрак, пропахший воском и страхом.
– Здесь. Гниль и детский пот. Внизу, – прорычал в темноте Чаромут, и Богдан уловил движение его челюстей. Пёс скреб лапой у края алтаря, где половицы лежали неровно.
Под сдвинутыми досками зиял люк. Внизу, в каменном мешке, они нашли их. Пятеро детей, привязанных к кольцам в стене, с глазами, потухшими от ужаса и голода. Богдан молча перерезал верёвки, и они, не плача, просто прижались к его ногам, как озябшие птенцы.
– Спрячьтесь за алтарём, – прошептал он. – Я приведу ваших.
Он уже тянул дверную ручку, когда снаружи громыхнул железный засов. В тот же миг у алтаря вспыхнула лампада, и в её дрожащем свете явился отец Елифан. По бокам, как каменные глыбы, встали двое – в простых кафтанах, но с железными булавами в руках.