Богдан, отбив удар Грача, поймал мгновение незащищённости и всадил свой клинок ему под горло. Тот захрипел, рухнув навзничь.
Рыжий, прижимая окровавленную руку к груди, завыл, отползая к стене.
– Не надо! Я не хотел! Мы же… мы просто нечисть выводили!
Богдан посмотрел на него. Посмотрел на Лесю. На окровавленный, тяжёлый меч в своей руке. Внутри была лишь пустота и высокий, звенящий гул в ушах. Чаромут, оскалив окровавленные клыки, стоял между ними, низко рыча, готовый снова броситься.
– Я тоже, – тихо сказал Богдан и взмахнул клинком.
Тишина. Только тяжёлое дыхание и медленно расползающееся по земле тёмное пятно. Богдан стоял, глядя на три тела. Его пальцы не разжимались на рукояти. Он только что убил. Не чудовищ из сказок. Людей. Или всё же нелюдей.
Чаромут ткнулся холодным, липким носом ему в ладонь, выводя из оцепенения. Они кинулись к Лесе. Она дышала – мелко, часто, с хриплым присвистом. Её взгляд медленно нашёл Богдана, в нём мелькнуло что-то вроде узнавания.
– Не… к лекарю, – прошептала она, и капелька алой крови выступила в уголке рта. – В Рощу… неси… в Рощу…
Он донёс её до Рощи легко – она была легче связки хвороста. Положил на тот самый замшелый камень. Леся приоткрыла глаза, и взгляд её уже был прозрачным, будто смотрел сквозь ветви прямо на звёзды.
– Дальше… иди на северо-восток, – прошептала она, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она вытаскивала его из глубины. – Лесные люди… укажут путь. В хижине… собрала для тебя… всё, что смогла. – Её рука дрогнула, потянулась к шее. Она сняла простой каменный амулет с какой-то печатью – внутри, под слюдой, мерцал зелёный кристалл, светящийся тусклым внутренним светом. – Возьми… Пригодится. Чар… пригляди за ним.
Она перевела взгляд на Богдана, и в нём на миг вспыхнуло что-то тёплое и человеческое.
– Спасибо… за детей… за всё.
Потом её глаза остекленели, взгляд ушёл вдаль, за пределы мира. Она выдохнула – и вся Роща выдохнула вместе с ней. Стволы древних осин качнулись, листва зашелестела единым вздохом. Воздух сгустился, наполнился запахом влажной земли, прелых листьев и чего-то древнего, невыразимого.
Чаромут, сидя рядом, тихо тронул носом её безвольную руку.
– Природа-Мать приняла свою дочь, – произнесла чёрная тень, и в этом сообщении не было печали, лишь констатация великого, неумолимого порядка вещей.
Они сидели рядом в молчании, пока небо на востоке не начало сереть.
Вернувшись в хижину, они нашли у двери холщовую сумку, туго набитую припасами, какими-то небольшими книгами и пучками полезных трав. И тут, на пороге, их ждала мать Милушки. Её глаза, красные от слёз, теперь были сухи и неотрывно смотрели на Богдана. Взгляд её скользнул по его застывшему лицу, по следам борьбы на одежде, по тёмным пятнам у порога, ведущим внутрь. Она всё поняла. Без слов.
– За дочь мою… за всех… спасибо, – её голос был хриплым, но твёрдым. Она протянула ему свёрток из плотной ткани. – Это… мужа моего. Не пригодилось ему в последнем походе. Возьми.
Богдан развернул ткань. Внутри лежала аккуратно сложенная кольчужная накидка – не длинная, но плотная, и серебряный кинжал в простых, но добротных ножнах. А сам свёрток оказался тёмным, почти чёрным плащом из грубой, но прочной шерсти.
– Сожгите хижину, – сказала женщина, не глядя на зияющую дверь. – Они придут. Слуги Пламени… Они не простят вам этого. Не забудут. Сожгите всё до тла. Чтобы искать было нечего.
Она ещё раз кивнула, резко, будто рубя незримую связь, и растворилась в предрассветном сумраке.
Они сделали, как она сказала. Вынесли из хижины сумку, обложили низ строения хворостом, который Чаромут натаскал из-под деревьев. Богдан, не глядя на тёмные силуэты внутри, чиркнул огнивом. Сухая трава вспыхнула мгновенно, языки пламени жадно лизнули бревенчатые стены, взметнулись к соломенной кровле.
Они стояли и смотрели, как огонь пожирает дом, тела охотников и всё, что случилось в эту ночь. Жар опалял лицо, а в спину уже дул холодный ветер с северо-востока.
Богдан надел поверх рубахи прохладную кольчугу, накинул плащ, ощутив его тяжесть на плечах. Пристегнул к поясу новый кинжал. Взвалил сумку. Меч, уже вытертый и холодный, снова легковато покачивался у бедра.