И тогда они увидели двери. Вернее, то, что от них осталось. Они не были просто распахнуты. Они были вырваны – вместе с косяками, изодраны в длинные, волокнистые щепки, будто их кромсали не топором, а чем-то невероятно сильным и яростным. Стены вокруг были исцарапаны глубокими бороздами. В пыли виднелись спутанные следы – тут кто-то падал, тут – отползал, тут – волочили.
– Смотри, Чар, – тихо позвал Богдан, замирая на месте.
На мягкой земле перед одним из разрушенных порогов отпечатался след. Волчий. Но такого размера, от которого кровь стыла в жилах. Каждый когтистый отпечаток был величиной с добрую тарелку. Если встать в него, то от пятки до края оставался бы ещё добрый локоть. Зверь, оставивший его, должен был быть ростом с лошадь. Или выше.
Чаромут замер, его нос задрожал, жадно вбирая воздух. Он обернулся, потом снова к следу, шерсть на загривке медленно поднялась дыбом. В его зелёных глазах вспыхнул первобытный, животный страх.
– Меч… – его голос, всегда такой уверенный, сорвался в визгливый, хриплый вопль. Пасть искривилась, выплёвывая звуки с такой силой, что брызнула слюна. – Богдан, меч! Доставай, сейчас же!
Богдан рванулся было к рукояти, пальцы уже обхватили знакомую оправу. Но мир вдруг вздрогнул, накренился и взорвался ослепительной вспышкой боли где-то в затылке. Что-то тяжёлое и неумолимое, словно падающая сосна, обрушилось на него. Он не услышал даже звука удара – лишь оглушительный звон в ушах и быстро наступающая, густая и беспросветная тьма, поглотившая и лес, и след, и крик ужаса в собственной голове.
Сознание вернулось к Богдану волной тошноты и оглушительной, рвущей голову боли. Мир качался и бился в такт грубым толчкам. Он понял, что движется – вернее, его волочат. Задрав голову, он увидел перевёрнутый лес, мелькающие между ветвей клочки неба, а потом – массивную, покрытую серой шерстью лапу, сжимавшую его лодыжку, как железными тисками. Дальше шла мощная грудь и пасть, из которой капала слюна, пахнущая сырым мясом и железом. Лютоволк.
Рядом, схваченный за загривок другим чудовищем, отчаянно дёргался Чаромут, издавая хриплые, полные ярости звуки.
И сквозь шум в собственной голове Богдан начал различать речь. Грубую, хриплую, состоящую из рычащих гортанных звуков, но – речь. Её вёл волк, что тащил его.
– …жирный кусок, молодой ещё. Подкоптить надо бы, мясо жёсткое будет…
– Ты жрал уже, Жило, – раздался голос того, что нёс Чаромута. – Кидай к остальным. Пусть дойдёт.
– А псину? – «Жило» тряхнул Богдана, будто проверяя вес. – Её сейчас. Кости хрустят хорошо.
– Серебрянка опять заскулит, – проворчал второй волк, и в его тоне прозвучала явная досада. – Говорит, не по законам стаи – деревню людей пожирать. Смутьянка. Вожак терпит… пока что.
В этот момент лесная тропа вывела их на поляну. В центре её зияла огромная, наскоро вырытая яма. Из неё пахло страхом, потом и глиной. Жило, не церемонясь, разжал челюсти. Богдан полетел вниз, ударившись о стенку и скатившись на дно, в гущу тёплых, дрожащих тел.
– Чар! – закричал он, хрипло и отчаянно, пытаясь вскочить на ноги.
Но пса уже утаскивали прочь, за пределы поляны. Чаромут, вывернувшись, укусил волка за переднюю лапу, тот взвыл от боли и швырнул его на землю, но сразу же придавил мощной лапой.
– Нет! Отпусти его! – рванулся Богдан к краю ямы, но стены были отвесными и скользкими, выше человеческого роста. Руки скользили по глине.
Сверху, на мгновение, показалась знакомая чёрная морда с горящими зелёными глазами. Пасть Чаромута окровавлено шевельнулась, и Богдан, через рычание волка и собственный стук сердца, уловил слова:
– Не волнуйся… главное… выживи…
Потом его дёрнули, и он исчез из виду. А сверху, на край ямы, легла огромная серая тень. Это был Жило. Он посмотрел вниз своими жёлтыми, плоскими глазами, облизнулся и проворчал для всех, кто мог его слышать:
– Шумите поменьше. Ужин будет позже.
И отступил в сторону, слившись с тенью деревьев. В яме воцарилась тишина, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами и тяжёлым дыханием Богдана, который в бессильной ярости вцепился пальцами в холодную глину, не в силах поднять взгляд на испуганные лица вокруг.