Чаромута волокли по земле, его чёрная шерсть слипалась от грязи и хвои. Бросили на прогалине, где земля была утоптана и пахла железом и старой кровью. Два лютоволка обступили его, жёлтые глаза горели плотоядным азартом. Один, поменьше, щёлкнул зубами в дюйме от его морды.
– Разорвём пополам, я возьму голову, – просипел он.
– Кишки мои, – ответил второй, прижимая лапу с когтями, как кинжалы, к боку пса.
Чаромут ощерился, издав низкое, непрерывное рычание. Он готов был драться до последнего вздоха. Но в этот момент из чащи вырвался рёв. Не яростный, а властный, полный такой первобытной силы, что воздух задрожал. Лютоволки отпрянули, поджав хвосты.
Из-под сеньки древних елей вышла она. Белая как первый снег, с шерстью, отливающей в сумерках лунным серебром. Она была не меньше других, но в её стати была иная грация – не грубая мощь, но сокрушающая уверенность.
– Прочь, – сказала она, и её голос звучал как скрежет льдин. – Добыча в яме. Этот – не ваша пища.
Волки, поскуливая, отступили и растворились в лесной мгле. Белая волчица подошла к Чаромуту, всё ещё лежащему на земле. Она обнюхала его, и в её движениях не было угрозы, лишь холодное любопытство.
– Встань. Ты пахнешь дымом, древней печалью и человечиной. Я – Серебрянка.
Чаромут поднялся, отряхиваясь. Его зелёные глаза встретились с её глазами – цвета зимнего неба.
– Я – Чаромут. Благодарю за помощь. Но мой друг… его бросили в яму. Ему нужна помощь.
Они пошли по лесу, держась в тени. Серебрянка двигалась бесшумно, словно призрак.
– Я уже не первую луну не согласна с тем, что творит стая, – заговорила она, и в её голосе прозвучала усталая горечь. – Мы не падальщики и не тюремщики. Были иные времена, мы не скитались на отшибе мира, мы были грозной силой на страже порядка. Но сейчас, уже много зим мы живём как обыкновенное зверьё. На днях скитались по степи… пока не пришёл Он.
Она замолчала, и по её загривку пробежала дрожь.
– Чёрный дым, что стлался по земле. Он выжигал жизнь. От него вяла трава и облетали листья. А из дыма того явился Костяной Морок. Говорил с Клыком – с нашим вожаком. Шептал ему что-то. И после этого… после этого мы пришли сюда. И началось это.
Впереди, у огромного валуна, стоял сам Клык. Он был на голову выше Серебрянки, шерсть его была покрыта старыми шрамами, а взгляд – тяжёлым, тупым упрямством.
– Бродяжка привела щенка, – проворчал он, оскалившись.
– Он не щенок. И он напомнил мне, что в нашей стае ещё не все забыли закон, – холодно парировала Серебрянка, становясь между Чаромутом и вожаком.
Клык фыркнул, и из его пасти вырвалось облако пара.
– Закон? Скоро будет новый закон! Тот, о котором говорил Костяной Царь! Мы не будем жаться в лесах, вынюхивая оленей. Мы будем есть города! Мир перевернётся, и сильные возьмут своё! Он обещал мне!
– Он обещал тебе безумие и смерть! – рыкнула Серебрянка, и впервые в её голосе прорвалась ярость. – Ты ведёшь стаю к гибели! Люди придут с огнём и сталью, истребят нас до последнего щенка!
– Тогда мы умрём сытыми! – заревел Клык в ответ. Он сделал шаг вперёд, но Серебрянка не отступила. Они замерли, нос к носу, два взгляда – один, полный слепой жажды, другой – холодной, непримиримой правды.
Наконец Клык огрызнулся и, развернувшись, грузно удалился в чащу, бросив на прощание:
– Мешаться под лапами будешь – окажешься в яме. Рядом со своей человеческой дрянью.
Когда его шаги затихли, Серебрянка обернулась к Чаромуту. В её ледяных глазах горело твёрдое решение.
– Стаю нужно остановить. Клык ослеп и оглох. Он ведёт всех на убой. Я помогу тебе и твоим людям. – Она посмотрела в сторону ямы. – Потому что если мы не остановим это здесь и сейчас, следующей ямой станет весь этот лес. А потом – и мир за его пределами.
Богдан сидел, прислонившись к глиняной стене ямы. Вокруг него клубился запах страха и безысходности – терпкий пот, тихие всхлипы, глухой шёпот. Он не слышал их. Он был в пустоте. В голове стучала одна мысль: он бросил пса на растерзание. Ради чего? Чтобы сгнить в этой яме? Пальцы судорожно сжали горсть земли. Он уже представлял перед глазами то, чего не видел – как волчьи челюсти смыкаются на чёрной шерсти…