– Эй, чего расселся, бездельник? – раздался сверху знакомый хрипловатый голос. – Собрался дожидаться, пока тебя на ужин слопают, как безвкусную похлёбку?
Богдан вздрогнул, будто его хлестнули по спине. Сердце рванулось в горло. Он вскочил, подбежав к краю ямы. Сверху, на краю, торчала знакомая чёрная морда с горящими зелёными глазами.
– Дружище… Ты… живой? – голос Богдана сорвался на шёпот. – Я уж думал… тебя…
– Я ж чудо-юдо пёс, – ответил Чаромут, и его пасть, растянувшись, изобразила что-то вроде ухмылки. – Не так-то просто слопать этакого обаяшку. Слушай, у нас теперь союзник. Одна волчица, белая. Она отвлечёт стаю к вечеру. Но тебе надо придумать, как мне вас отсюда выдрать. Голова у тебя для этого и нужна.
Богдан, ещё не веря до конца удаче, провёл рукой по лицу, сметая налипшую грязь и что-то мокрое с век. Мозг, только что замёрзший в скорби, заработал с лихорадочной скоростью.
– Дай подумать… – он оглядел яму, стены, скупой свет сверху. – Найди верёвку. Длинную, крепкую. И кувшин. С маслом, жиром, чем-нибудь горючим.
– Будет сделано, – кивнул Чаромут, и его голова скрылась в темноте.
Богдан отшатнулся от стены, и впервые за долгие часы в его глазах вспыхнул не отражённый ужас, а живой, острый огонь. Он обернулся, натыкаясь на взгляды пленников. Многие смотрели на него с жалостью.
– С собакой разговаривает, – тихо процедил парнишка лет пятнадцати, сидевший в углу с матерью. – Совсем, видать, от страха умом тронулся.
Богдан уже хотел отбрить его, но его опередил низкий, спокойный голос. Говорил седой старик, сидевший в тени под самым нависом стены. Его лицо было изрезано морщинами, как кора старого дуба, а глаза смотрели на Богдана не с испугом, а с пристальным, узнающим интересом.
– Не тронулся, Ванька, – сказал старик, не отводя взгляда от Богдана. – Видать, в наши края наведался… Звереуст.
Последнее слово он произнёс особо, растягивая гласные, словно пробуя на вкус.
Богдан замер. Слово было незнакомым, но отозвалось внутри глухим, тёплым звоном, будто кто-то ударил по давно забытому колоколу.
– Звереуст? – переспросил он, делая шаг к старику. – Что это?
Богдан замер, и весь шум ямы – плач, шёпот, скрежет земли – будто отступил, уступив место тишине, натянутой, как тетива. Слово повисло в воздухе, странное и древнее, будто пахнущее дымом давних костров.
Старик не спешил. Он поправил на коленях складки своего посконного кафтана, и в его движении была вековая усталость.
– В прежние времена, парень, – начал он, и голос его стал глубже, будто звучал не из груди, а из-под земли, – мир был иным. До того, как князь Святополк Великий возжёг своё Священное Пламя и объявил охоту на всё, что шепталось с тенью или росло не по человеческим законам. Тогда магические твари, колдуны, духи лесные да люди – всё было частями одного организма. И были среди людей… особые. Те, чей слух был острее, чьё сердце билось в такт не только своей груди, но и груди волчьей, медвежьей, птичьей. Кто разумел речь существ, в которых ещё теплилась искра древней магии. Звали их – Звереусты.
Он поднял глаза на Богдана, и в их глубине, как на дне колодца, мерцало отражение давно ушедших огней.
– Лютоволки… – старик кивнул куда-то вверх, за край ямы. – Они не всегда были угрозой. Были времена, когда их стаи шли в авангарде дружин наших князей. Сила их, ярость их – наша сила была. Потому и гербом княжества нашего, до того как стал им язык пламени, была Волчья Пасть. Оскаленная. Гордая.
В яме воцарилась гробовая тишина. Даже дети перестали хныкать. Жена старика, худая женщина с лицом, измождённым трудом, смотрела на мужа широко раскрытыми глазами, будто видя его впервые. Молодой парень, сидевший рядом, её сын, прошептал:
– Тятя… Откуда ты… такое знаешь?
Старик обвёл взглядом своих – испуганных, недоумевающих. Вздохнул так, будто снимал с плеч невидимую, но нестерпимо тяжёлую ношу.
– До того как осел я в этой деревне, сынок, мне довелось… много ходить. Много видеть. И кое-что слышать. О чём молчал. Чтобы беду на наши дома не навлечь. Запретные знания – они как уголёк в кулаке: и жжёт, и выбросить страшно.
Тут парнишка Ванька, что первым назвал Богдана безумцем, ехидно фыркнул:
– Ну ладно, старина байки травит. А с чего ты взял, что этот парень – твой… звереуст? Может, он просто с катушек съехал, с горя да со страху?