Он откатился в сторону, поднимаясь на одно колено. Пламя на мече догорало. К яме уже бежали первые, самые отчаянные мужчины, хватаясь за верёвку.
– Всех наверх! – скомандовал Богдан, с трудом переводя дух. – А потом – собирайте всё, что горит! Солому, смолу, масло! И бегом за мной!
Волчица мчалась сквозь чащу, как серебряная стрела. Её лёгкое тело проскальзывало между стволами, лапы отталкивались от корней, а за спиной, словно грохот надвигающейся грозы, гремела погоня. Десяток пар яростных глаз, десяток разинутых пастей – вся оставшаяся стая, ведомая вожаком, Клыком.
Она рванула мимо пустой ямы, и боковое зрение на миг запечатлело отсутствие страха внизу, только смятую землю. Сбежали. Следом взгляд выхватил из темноты огромное, бездыханное тело Жило. В сердце, сквозь адреналин и ярость, кольнуло что-то острое и горькое. Как ни крути, он был частью её стаи. Частью того, что когда-то было домом.
Лес внезапно оборвался. Серебрянка вылетела на открытое пространство. И впереди, в ста шагах, замерцал трепещущий свет – десятки факелов в руках людей, выстроившихся в неровную стену. И запах… Резкий, горючий, знакомый запах масла, пролитого на сухую траву.
За спиной взвыл ветер – это Клык, могучий и беспощадный, сделал последний рывок. Огромная тень накрыла её. Острая боль впилась в заднюю лапу, и она кубарем покатилась по земле, пытаясь в последний миг развернуться и встретить удар.
Чаромут, стоявший в первых рядах людей, вздрогнул всем телом. Он видел, как серая громадина впилась в белую шерсть.
– Нет! – его рык прорвался наружу, и он рванулся вперёд.
– Чар, СТОЯТЬ! – рёв Богдана был подобен удару хлыста. – Ждите команды! Только по моей команде!
Но пса уже было не удержать. Он метнулся вперёд, как чёрная молния, и в прыжке вцепился в торчащее, разорванное ухо Клыка. Волк взревел от неожиданной боли, дёрнул головой, сбрасывая пса, и развернулся к нему, забыв на миг о волчице. Смерть замерла в его глазах, готовых раздавить наглую шавку.
И в этот миг Серебрянка, собрав последние силы, сжалась и ударила. Её клыки вонзились Клыку в шею, ниже челюсти, в слабое место, где под шерстью проступал пульс. Она не могла перегрызть – не было сил. Но могла прижать, могла заставить замереть на одну роковую секунду.
Её взгляд метнулся к опушке. Оттуда, сливаясь в сплошной серый поток, уже выносилась вся стая. Времени не было.
Она разжала челюсти, оттолкнулась от оглушённого вожака и, схватив зубами за загривок ошеломлённого Чаромута, рванула к живой стене из факелов. Лапы отчаянно молотили землю. Сзади, в двух прыжках, уже неслась первая волчья лавина. Воздух свистел у самых бёдер.
Они перемахнули через первую шеренгу людей в последнее мгновение, когда самый быстрый волк уже заносил лапу.
– ЖГИ! – крикнул Богдан, и его голос покрыл всё: рёв зверей, треск факелов, стук сердца.
Он выбросил вперёд обе руки, раскрыв ладони к пропитанному маслом полю. Не щепотка, а целый сноп ослепительных алых искр вырвался из его пальцев, рассыпаясь горящим дождём. В тот же миг десятки факелов описали в ночи огненные дуги и швырком полетели в траву.
Мир взорвался.
От земли до неба взметнулась стена ослепительного, яростного пламени. Огонь с сухим, жадным треском поглотил поле, отрезав лесной край раскалённой, дышащей преградой. В самое пекло, в самый центр этого ада, вынесло первую шеренгу преследователей. Раздался один, слившийся, нечеловеческий вопль ярости, боли и ужаса, заглушённый грохотом пожара.
Серебрянка, тяжело дыша, опустила Чаромута на землю и обернулась к огненной стене. В её ледяных глазах, отражавших пляску смертоносного золота, не было ни торжества, ни радости. Была только пустота после бури и холодная, безжалостная цена свободы.
Потом, когда огненный грохот сменился треском догорающих головешек и тяжёлым запахом гари, люди нашли её. Белая волчица лежала у края поля, тяжело дыша, её шерсть была в грязи и запёкшейся крови, а из раны на лапе сочилась тёмная алая струйка. Она не рычала, когда к ней подошли – лишь прикрыла глаза, будто отдавая свою судьбу на волю этих двуногих, с которыми только что вместе прошла сквозь ад.