Но страх в глазах людей уже выгорел, как и трава на поле. Его место заняла тихая, суровая благодарность. К волчице подошёл седой старик-звереуст. Он не говорил, лишь положил свою старческую, узловатую руку ей на голову. И она открыла глаза, встретившись с его взглядом, и в нём не было ни угрозы, ни раболепия – лишь понимание двух древних душ, говоривших на одном, забытом языке.
– Отнесём её в деревню, – сказал старик просто. – Выходим.
И понесли. И в ту ночь, когда над пепелищем встала луна, в деревне, где ещё вчера боялись шепота листьев, пировали. Скудный пир – лепёшки, варёная рыба, последний мёд – но пир души. Люди обнимали Богдана, кланялись Чаромуту, а к дому старика, где лежала волчица, несли миски с водой и лучшие куски.
Наутро деревня собрала для путников всё, что могла. Мешок сухарей, крупу, сало, зашитое в бересту. И главный дар – низкорослую, но крепкую гнедую лошадку, последнюю в деревне, с умными, печальными глазами и уже приспособленным для дальнего пути седлом.
К ним подошла Серебрянка. Её перевязали, и она стояла, уже твёрдо опираясь на три лапы, а четвёртую лишь бережно придерживая.
– Куда путь держите теперь? – спросила она, и её хриплый голос был тих, но ясен.
Чаромут, заправляя припасы в перемётные сумы, ответил:
– Ищем тот самый чёрный дым. Того, кого ты называешь Костяным Мороком.
Волчица наклонила голову, и в её ледяных глазах мелькнуло что-то вроде тревоги и уважения одновременно.
– Тогда вам прямая дорога – в Беловодье, княжество озёр и рек. Говорят, воды там исцеляют раны, а камни помнят голоса духов. Если где и сохранились знания о таких сущностях, как Морок, или сила ему противостоять – то в тех краях. Туда ведут немногие тропы, и все – опасные.
Она помолчала, глядя на восток, откуда тянуло утренней прохладой.
– Берегите друг друга. Вы – достойная свора.
Попрощались без лишних слов. Жители махали им вслед, старик-звереуст стоял молча, положив руку на холку волчицы. Богдан вскочил в седло, Чаромут тронулся рысью рядом.
Они отъехали на поросшую молодым бурьяном поляну, когда пёс спросил:
– Так куда, собственно, держим путь? На юг, к этим мифическим озёрам?
Богдан, глядя на дорогу, что вилась меж холмов к синеющей вдалеке полосе большой реки, покачал головой.
– Нет. Сперва – в единственное место, откуда путь на Беловодье будет быстрее и вернее. Туда, где реки становятся дорогами, а чужие земли сходятся в одном узле.
Он повернул лицо к ветру, доносившему запах воды и далёкой смолы.
– В речной город Светлояр.
И гнедая лошадка, будто поняв, бодрее зашагала по проселочной дороге, унося их прочь от леса, пепла и спасённых жизней – навстречу новым водам и новой тьме, что ждала их у истока всех легенд.
Глава 5
Около трёх ночей понадобилось Богдану с Чаромутом, чтобы добраться до Светлояра. Когда из-за последнего холма показалась стена, они оба замедлили шаг.
Стена. Не частокол, не земляной вал – а именно стена, сложенная из тёсаного серого камня, поросшего у подножия бурьяном и рыжим мхом. Она тянулась по обе стороны от дороги, казалось, до самого горизонта, а над зубчатым гребнем её тускло блестели на закатном солнце шишаки стражников. Это была не преграда – это было заявление. Заявление о силе, богатстве и чуждости. Войти в главные ворота под пристальными взглядами сверху было похоже на то, чтобы позволить гигантской каменной пасти себя проглотить.
И пасть эта изрыгала гул. Не шум – именно густой, беспрерывный гул тысяч голосов, сотен колёс, ржания лошадей, лязга железа. Он висел над дорогой ещё за версту, а у самых ворот стал осязаем, давил на виски, звенел в ушах.
– Ни секунды тишины, – сказал Чаромут, и его голос, хрипловатый и чёткий, едва пробивался сквозь эту какофонию. Для любого другого это был бы лишь низкий, ворчливый лай. – Как они тут не сходят с ума?
– Привыкают, – крикнул в ответ Богдан, ведя под уздцы гнедую лошадку.
Стража у ворот, двое в начищенных до блеска кирасах, пропустила их после короткого расспроса. И мир за стенами обрушился на них всей своей невероятной, оглушающей массой.
Светлояр был выстроен по обе стороны реки Ярицы – широкой, могучей, цвета холодной стали. Её русло, видное с высокого берега у ворот, рассекало город надвое, как гигантский синеватый шрам. Через неё были перекинуты два моста: один – низкий, понтонный, для телег и простого люда; другой – высокий, арочный, из камня, для всадников и знати. По обоим кипело движение.