В зелёных глазах вспыхнуло невероятное, дикое изумление. Пасть пса приоткрылась, и голос, звучавший теперь только для Богдана, прозвучал в самой его голове, горячо и срывающе:
– Т-ты… ты меня слышишь? Понимаешь? Ради всех Богов, парень, внемли! Вызволи меня! Эти двуногие твари… эти живодёры… хотят шкуру с меня спустить для своих поганых дел!
Для остальных же раздавался лишь прерывистый, визгливый лай, от которого у баб ёкнули сердца.
– Одурел парень, – фыркнул один из братьев, Клим, – с псом разговаривать вздумал. Это ж бес в нём, он тебе дурману в уши напустит!
Но Богдан уже не слушал. Он слышал другое.
– Эти уродцы… – голос пса был полон горькой, умной ненависти, – …хотят шкуру мою продать кожевнику. Говорят, из чёрной собачьей кожи колдуны крепкие обереги вьют. Не дай на поругание! Клянусь духом лесов и пеплом предков, я не простой пёс! Помоги мне – и я помогу тебе. Чую, ты в дальний путь собираешься, на дело опасное. Мой нос различает следы, что людям невидимы. Я могу быть тебе глазами и ушами!
Богдан оторвал взгляд от этих горящих зелёных глаз и посмотрел на близнецов. В его собственном взгляде зажёгся тот самый внутренний огонь, что видел отец.
– Отпустите его, – сказал он твёрдо, и в его голосе уже не было юношеской надсадности, а была непоколебимая уверенность. – Зверь этот не для вашей наживы. Он… под свою защиту беру.
– Ты с чего взял? – взъярился Фома, второй близнец, хватаясь за засов клетки. – Наш пойманный – наша и добыча! Пошёл прочь, пока цел!
Толпа заволновалась, почуяв драку. Но глашатай и дружинники, закончив своё, уже поворачивали коней, не вдаваясь в деревенские склоки.
В этот момент пёс снова «заговорил», и только Богдан уловил хитрость и расчёт в его «голосе»:
– Слушай, парень. У них за пазухой… пахнет княжеской овчарней. Свежей овечьей шерстью да дымком костра, на котором жир капал. И ещё – на подоле у левого, в грязи, застрял клок белой пряжи, славной тонкости. Такая только у княжеских баранов бывает. Скажи им это. Скажи, что ты это видишь.
Богдан, не дрогнув, пристальнее вгляделся в братьев. И правда – из-за засаленной кожухи одного торчал сероватый клочок. А запах… Теперь, когда пёс указал, он и сам уловил тяжёлый, терпкий дух овечьего пота, смешанный с гарью, что явно отличался от привычного запаха деревенского хлева.
– А ещё я вижу, – сказал Богдан громко и медленно, глядя братьям прямо в их подслеповатые глаза, – что с вашей одежды княжеским добром пахнет. Не простым навозом, а тем самым, что на выгоне у каменной ограды. И вот тут… – он указал пальцем на злосчастный клок, – пряжа. Такая, какую только с барана светлого князя состричь могли. Не хотите ли, чтоб я спросил у дружины, не помнят ли они, чьи это следы на вас остались? И не проверить ли, что у вас в куренях припрятано?
Это был удар точнее прежнего. Не туманные слухи, а осязаемая улика, которую и впрямь могли заметить. Глупая жадность в глазах близнецов сменилась животным страхом. Они инстинктивно потянулись скрыть клок и отшатнулись, будто от огня.
– Ты… ты чего накрутил, парень! – сипел Фома, но в его голосе уже была трусливая дрожь. – Это… это мы…
– Чёрт с тобой и с твоим псом! – перебил его Клим, бросая дикий взгляд на дружинников, которые уже заинтересованно повернули головы. – На, забирай свою нечисть! И чтоб духу вашего тут не было!
Он с силой дёрнул верёвку, и дверца клетки с грохотом упала в грязь. Чёрный пёс выпрыгнул наружу одним гибким, беззвучным движением.
Сполохи заката уже тлели на западе, когда Богдан и его необычный спутник вышли на тихую полянку у ручья, подальше от косых взглядов и шепотов. Парень опустился на мягкий мох, а пёс сел напротив, его зелёные глаза в сумерках светились, как два фосфорических уголька.
– Ну что ж, – начал Богдан, снимая котомку. – Спас я тебя. Теперь говори, что за чудеса такие? Откуда дар речи? И как это я один тебя разумею?
Пёс склонил голову набок, и с его пасти сорвался странный, гортанный звук, который для Богдана сложился в слова:
– Дара тут нет. Это вы, люди, разучились слушать. А ты… у тебя слух иной. Чище. Что до меня… – Он замолчал, и в его «голосе» прозвучала неподдельная тоска. – Не помню. Помню темноту и холод. А потом – свет, лес и этих двуногих уродов с верёвками. Кто я, откуда – туман в голове. Но помню одно: я чую. Чую то, чего другие не чуют, следы магии.