– Кончим на сегодня, – сказал он Чаромуту, стоявшему рядом, чёрная шерсть которого сливалась с наступающими сумерками. – Найдём таверну. Выпьем, поедим, переночуем. Завтра со свежей головой продолжим.
Таверна «Упрямая баржа» оказалась в двух шагах от порта, низкое бревенчатое строение, из которого лился тёплый свет и гул голосов. Войдя внутрь, Богдан на миг ослеп от дыма очага и жирных сальных свечей. Воздух был густым коктейлем запахов: тушёной баранины, хмельного кваса, пота и древесной смолы.
Богдан заказал себе кружку медовухи, густой и пряной, а для Чаромута – миску с обрезками жареной баранины. Они устроились в углу, за столом, исчерченным ножами. Ели молча, устало проглатывая пищу. Богдан пил медовуху большими глотками, чувствуя, как по телу разливается долгожданное тепло, размывая острые углы усталости и тревоги. Чаромут методично расправлялся с мясом, его зелёные глаза полуприкрыты от удовольствия.
В таверне было шумно и оживлённо. На небольшом возвышении у стены трое музыкантов выводили разудалую, плясовую мелодию. Звенели гусли, отбивал дробь бубен, и какой-то дудочки голос вился над гамом, как ласточка. Кто-то в центре зала, скинув кафтан, отплясывал вприсядку, вызывая одобрительные крики. Пары, схватившись за руки, кружились в танце, смех звенел, как разбитая посуда.
Богдан откинулся на лавке, наблюдая за этим весельем, и впервые за долгое время почувствовал, как мускулы на плечах и спине разжимаются. Ещё одна кружка медовухи добавила в этот мир мягкой размытости и лёгкости.
Его взгляд, блуждая по залу, выхватил несколько примечательных групп. Через стол от них сидела дюжина человек в добротных, хоть и походных, кольчугах, с княжескими нашивками на плечах. Дружинники. Один из них, мужчина со светлыми, почти льняными волосами, аккуратной бородкой вокруг рта и старым, побелевшим шрамом через всё лицо – от виска до подбородка, – время от времени поглядывал в их сторону. Точнее, на старый, простой меч Богдана, висящий у него на поясе. Взгляд его был не враждебным, но внимательным, изучающим.
В противоположном углу, у самого очага, шумела другая компания. Воины в доспехах чёрного железа с вкраплениями белой эмали, словно иней на ночной броне. На щитах, прислонённых к стене, красовался герб – разъярённая медвежья пасть с оскаленными клыками. Седогорцы. Они пили глухо, без песен, их разговоры были тихими и отрывистыми.
И вдруг к столу Богдана подошла девушка. Лет восемнадцати, с лицом, раскрасневшимся от танца и жары, в простом, но чистом льняном платье. Глаза её блестели озорно.
– Скучно сидишь, пришлый! – крикнула она ему прямо в ухо, перекрывая музыку. – Пойдём кружиться!
Она потянула его за рукав. Богдан, захваченный врасплох и хмельным весельем, растерянно улыбнулся и позволил увлечь себя в гущу танцующих. Музыка лилась быстрее, гусли звенели, бубен бил в самое сердце. Он не знал всех притопов и поворотов, но девушка ловко вела его, смеясь над его неуклюжестью. Они скакали, держась за руки, отбивали дроби каблуками по грубо сколоченному полу. Мир сузился до этого вихря, до блеска её глаз, до всепоглощающего, простого ритма. На мгновение не было ни пропавшей княжны, ни Костяного Морока, ни тяжёлого меча у бедра – только музыка, жар и пьянящая свобода движения.
Весь в поту, с сияющими глазами, он вернулся к своему столу и рухнул на лавку. Чаромут, доедавший последний хрящ, поднял на него взгляд. Пасть пса была чуть приоткрыта, уголки губ задранны – что для любого было бы просто оскалом, но Богдан ясно видел на ней самую настоящую, широкую ухмылку.
– Давно я тебя таким не видел, – сказал Чар, и в его хрипловатом голосе звучала неподдельная теплота. – Счастливым.
Богдан хотел что-то ответить, хлопнуть пса по загривку, но взгляд его скользнул мимо и зацепился за знакомое платье у стойки. Та самая девушка пыталась протиснуться к выходу, но путь ей преградил массивный корпус в чёрно-белых доспехах. Один из седогорцев, лысый, с чёрной, колючей бородой, лопатой закрывавшей половину лица, стоял перед ней, раскачиваясь от выпитого. Он что-то говорил, наклоняясь слишком близко. Девушка мотала головой, пытаясь отойти, но он схватил её за запястье. Она вырвалась, оттолкнула его ладонью в грудь, но воин лишь глухо засмеялся и потянулся снова, уже чтобы обнять.