Перед ним стоял светловолосый дружинник со шрамом. Его лицо, обычно суровое, сейчас выражало нечто вроде одобрения. Он протянул Богдану руку – не для рукопожатия, а крепко, по-мужски, сжал его запястьье, оценивая хватку.
– Стойко держался, парень. Не растерялся, – сказал он, и голос его был низким, хрипловатым от недавней ругани. Взгляд его вновь, уже в который раз, скользнул к поясу Богдана. – И клинок… очень знакомый. Простой, ясный. Волны на устье. Как тебя звать, юный воин?
Богдан, всё ещё пытаясь отдышаться, сказал:
– Я Богдан, сын Игната из Заречья что на Си…
– Сын Игната?! – голос дружинника резко перебил его, потерял всю свою спокойную силу и стал просто человеческим, полным неподдельного изумления. Лицо светловолосого воина, испещрённое шрамами и ветром, внезапно побледнело. Он сделал шаг вперёд и почти бережно положил свои большие, в застарелых ссадинах, ладони на плечи Богдана, глядя ему прямо в глаза. – У твоего старика… отсутствует правая нога? От колена?
Сердце Богдана ёкнуло. Он молча, одними глазами, подтвердил.
На лице дружинника что-то дрогнуло. Шрам побелел на общем фоне внезапно нахлынувших чувств.
– Так вот он какой, тесный мир, – прошептал он, и в его голосе прозвучала и горькая радость, и груз долга. – Он спас мне жизнь на последней сече у Синь-Камня. Принял на себя удар топора, что был направлен мне в спину. Прикрыл меня собой… и лишился ноги. Я обязан ему. Зовут меня Ратибор.
Он отступил на шаг, окинул Богдана взглядом с головы до ног, и на его суровом лице наконец расплылась настоящая, тёплая улыбка.
– Ну надо же… Сын Игната. Он… как он?
– Жив. Хромает. Кряхтит, – коротко и с неизбежной нежностью сказал Богдан.
Ратибор хрипло рассмеялся, одобрительно хлопнул его по плечу, от чего Богдан чуть не пошатнулся.
– На него похож! И дух тот же. – Его взгляд стал деловым. – Куда путь держишь, Богдан Игнатьич? Одному в таких краях шляться – опасно.
– В Беловодье, – не сдержавшись, выпалил Богдан. Тайну, которую берег от всех, почему-то нельзя было скрывать от этого человека. – След княжьей невесты, Мирославы, туда ведёт.
Ратибор присвистнул, кивнув, будто сложил в голове последний кусок мозаики.
– Дело серьёзное. Значит, так. Моя десятка – не просто дружинники. Мы – княжеские гонцы и дозор на Ярице. У нас своя ладья, «Быстрый Меч». Утром как раз отчаливаем на юг, мимо беловодских рубежей. Сопроводим. Одному на струге там делать нечего – мели, да стремнины, да местные стороживые челны, которые чужаков, как щуки малька, щёлкают. А под флагом князя Черноборья нас хоть и не любят, но впустят – договор есть. Да и путь по воде – от силы день да ночь, с попутным течением. Быстрее, чем по суше неделю брести. Договорились?
Облегчение, тёплое и почти головокружительное, волной накатило на Богдана. Он кивнул, уже не скрывая надежды:
– Договорились.
– Тогда до рассвета у причала. Спроси «Быстрый Меч» или Ратибора. Выспись, – дружинник ещё раз крепко сжал его плечо и, отдав короткую команду своим людям собирать раненых и поднимать сбитую мебель, развернулся и зашагал прочь, растворяясь в расходящейся толпе.
Богдан и Чаромут выбрались из опоганенной и опустошённой таверны на прохладную ночную улицу. Воздух, пахнущий рекой и свободой, был сладок. Они молча дошли до снятой накануне комнаты в том же постоялом дворе. Богдан, не раздеваясь, рухнул на жестковатую постель, чувствуя, как в тишине начинают ныть все ушибленные места. Чаромут устроился на полу рядом, положив голову на лапы.
– Повезло, – тихо произнёс пёс. Его зелёные глаза в темноте светились спокойно. – Реже, чем раз в жизни, встречаются такие совпадения.
На рассвете, когда первые краски зари только начинали размывать синеву неба над Ярицей, они стояли на указанном причале. «Быстрый Меч» оказался не широкой торговой баржой, а длинным, узким, стремительным на вид стругом с шестью парами вёсел и одной мачтой. На носу красовалась резная голова хищной птицы. Ладья уже кипела жизнью: грузили последние припасы, проверяли снасти.
Ратибор, увидев их, коротко кивнул и махнул рукой:
– На борт, места в корме найдёте. Отчаливаем с первым лучом.
Богдан ступил на зыбкие, покачивающиеся доски настила. Чаромут прыгнул следом, ловко приземлившись на все четыре лапы. Они обернулись, в последний раз глядя на спящий, окутанный утренним туманом Светлояр. Потом взгляд устремился вперёд, вниз по течению, где река, сверкая в первых лучах, убегала в туманную даль – на юг, к запретным озёрам Беловодья.