Вёсла дружно взметнулись, ударили по воде. Ладья, вздрогнув, плавно сошла с места и, подхваченная течением, понеслась навстречу новому дню и новым водам. Путь продолжался.
Глава 6
Путь на ладье «Быстрый Меч» шёл более чем спокойно. Ярица, широкая и полноводная, несла судно плавно, словно на ладони. Вёсла мерно вздымались и опускались, в такт им покачивалась палуба под ногами – укачивающий, почти ленивый ритм. Богдан сидел у борта, прислонившись к связке канатов, и впервые за долгое время чувствовал не просто передышку, а нечто похожее на покой. Припасов в мешке было вдосталь, серебряники звенели в кошельке не так тоскливо, а вокруг – не враждебная тишина леса, а деловитый гул дюжины опытных воинов, своих, черноборских. Казалось, длинная чёрная полоса неудач и страха осталась где-то позади, за кормой, растворяясь в широкой водной глади.
Воздух постепенно менялся. Ушёл тяжёлый запах порта – смолы, рыбы и людского пота. Его сменил чистый, прохладный ветер с востока, пахнущий хвоей, мокрым камнем и чем-то ещё – едва уловимым, ледяным и чистым, как дыхание далёких гор. По берегам вместо пашен и деревень потянулись бесконечные стены леса – вначале смешанного, потом всё больше хвойного, тёмного и безмолвного. Вода в Ярице стала прозрачнее и холоднее, приобретя зеленоватый оттенок. Где-то в этих лесах, предпологал Богдан, кончались земли Черноборья и начиналось Беловодье – княжество, которое все знали, но куда почти никто не стремился.
Чаромут лежал рядом, положив голову на лапы, но не спал. Его зелёные глаза были прищурены, ноздри время от времени вздрагивали, ловя встречные потоки воздуха.
– Тишина тут обманчивая, – сказал он тихо, так что только Богдан мог разобрать смысл в его ворчании. – Земля спит, но вода… вода здесь не спит. Она слушает.
Солнце клонилось к вершинам елей, окрашивая реку в густые, медные тона. Тени удлинялись, становясь синими и зыбкими.
– Эй, Богдан, айда к нам! – раздался хрипловатый оклик с носа ладьи.
Там, у мощного деревянного форштевня, резного в виде хищной птицы, собралась почти вся дружина. В специальный железный ковш, прикреплённый к борту, был вставлен факел. Его живое, трепещущее пламя боролось с наступающими сумерками, отбрасывая тёплый, подвижный свет на загорелые, шрамоватые лица. Ратибор сидел на сложенном канате, как на троне, и что-то натирал тряпицей. Блики огня играли на лезвии его длинного боевого ножа и скользили по белой полосе шрама на щеке.
Богдан подошёл, сел на край. Чаромут последовал за ним, устроившись в ногах, но его взгляд оставался обращённым в сторону темнеющего левого берега, туда, откуда веяло той самой ледяной свежестью.
Разговор тек неспешно, как сама река. Кто-то спорил о достоинствах дубовых вёсел против ясеневых, кто-то с усмешкой вспоминал вчерашнюю потасовку в таверне, кто-то тихо напевал под нос нехитрый мотив. Богдан слушал, изредка вставляя слово, и чувствовал странное, почти забытое чувство – принадлежности. Здесь, в этом кругу света среди наступающей ночи и безбрежного леса, он на время перестал быть одиноким путником, гонимым видениями и долгом. Он был просто Богданом, сыном Игната, среди своих.
– Завтра к утру будем у Первого Порога, – сказал Ратибор, не глядя, продолжая натирать клинок. – Там наши полномочия кончаются. Далее – их вода, их законы. – Он поднял глаза, и в них отразилось пламя факела.
Лёгкость, наполнявшая Богдана весь день, вдруг отяжелела, стала осознанным, трезвым принятием. Завтрашний берег будет другим. Чужим.
Факел потрескивал, отбрасывая искры в темноту. Где-то в глубине лесного массива, на той стороне, прозвучал далёкий, тоскливый вой – не волчий, а более высокий и разбитый, словно плач по неверным дорогам. Воины замолчали на мгновение, переглянулись. Ратибор хмыкнул:
– Лесные голоса. Беловодье начинает аукаться. Ничего, скоро на свои костры сядете.
Но в его словах не было насмешки. Было предупреждение. Богдан встретил взгляд Чаромута. Пёс не проронил ни звука, но его молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило: «Слушай. Запоминай. Это – язык той земли, куда мы идём».