Ночь сгущалась, окутывая ладью и реку звёздным покрывалом. Круг света у носа корабля казался теперь меньше и уютнее – последним островком знакомого мира перед прыжком в неизвестность. А впереди, во тьме, уже чудилось холодное сияние бесчисленных озёр и шёпот воды, помнящей всё.
Вдруг неторопливый разговор дружинников оборвался, словно ножом перерезало. Не замолкли голоса – их просто перекрыло, забило, стёрло с лица ночи. Вперёд, вдоль по течению, понеслось пение.
Оно родилось из самой темноты, из плеска воды о борт, и вобрало в себя всё: шелест ветра в соснах, журчание струй, серебряный звон далёких звёзд. Это был голос, но не человеческий – а сама река, обретшая душу и тоску. Мелодия, сладкая и пронзительная, лилась над водой, обволакивала сознание, как тёплый, густой мёд. Она не звучала – она проникала внутрь, минуя уши, прямо в кровь, в кости, в самое нутро, где прячутся все сны и сожаления.
Все, как один, повернули головы. Впереди, из чёрной, зеркальной глади Ярицы, торчал гладкий, отполированный водой камень-одинец. И на нём, будто на троне, сидела девушка. Луна, выскользнувшая из-за туч, омыла её серебристым светом. Рыжие волосы, распущенные по плечам, казались живым пламенем в ночи. Лицо – неземной, хрупкой красоты. Она не смотрела на них, а глядела куда-то поверх голов, и её губы рождали ту самую гипнотическую, зовущую песнь.
«Быстрый Меч», подхваченный течением и волей того голоса, уже почти вплотную подплывал к камню. Богдан, заворожённый, мог разглядеть каждую деталь. Капли воды сверкали на её бледной коже, как роса. И когда она, словно почувствовав их взгляды, медленно повернула голову и встретила глазами команду ладьи, на её лице расплылась нежная, обещающая все блага мира улыбка. И пение стало ещё слаще, ещё неотразимее.
Дружинники, суровые, видавшие виды воины, замерли. Застыли в неестественных позах, вцепившись пальцами в борт. Их глаза, отражавшие лунный свет, стали пустыми и жаждущими. Один за другим они начали подниматься, тянуться к краю, будто собирались прыгнуть в чёрную воду и поплыть к ней, к этому голосу, к этой улыбке. Ратибор, стоявший у носа, сделал шаг вперёд, и в его лице не было ни капли воли – только слепая, животная покорность.
Богдан чувствовал, как разум тает, как мысль превращается в сладкий туман. Ноги сами понесли его к борту, туда, где другие уже готовились к роковому прыжку. Вода внизу манила, обещая в своих объятиях забытье и вечный покой под чарующие звуки…
– Богдан, очнись!
Голос пробился сквозь сладкий яд песни, как обломок камня сквозь паутину. Он был хриплым, надорванным, полным нечеловеческих усилий. Это был Чаромут. Пёс встал на задние лапы, упёршись передними в борт рядом с Богданом, его морда была искажена яростью и страхом. Он не пел – он выл, выл против мелодии, разрывая её своим диким, животным воплем.
– Богдан, не слушай её! Отойди!
Этот лай-крик, грубый и реальный, стал якорем. Богдан рванул головой, будто из глубокой воды, и отшатнулся от края. Он изо всех сил ударил себя ладонью по лицу. Боль, острая и ясная, пронзила морок. Мир на миг вернул чёткость.
– Что… что происходит, Чар? – его собственный голос показался ему чужим, хриплым от натуги.
– Сирены! – выкрикнул Чаромут, его пасть широко раскрывалась, выпуская хриплые, отрывистые звуки. – Помнишь, ты читал мне о них у костра, в книге, что досталась от Леси! Водяные чудища, губящие пением! Быстрее, доставай её! Сними чары, иначе мы все здесь умрём!
Книга. Тяжёлый, потрёпанный том с записями старых заговоров и описаниями нечисти. Богдан, будто в тумане, рванулся к своей котомке у мачты. Пальцы плохо слушались, спотыкаясь о завязки. Он выдрал книгу наружу, уселся на палубу, спиной к манящему пению, и начал лихорадочно листать страницы, едва различая строки в тусклом свете догорающего факела и луны.
«Волколак… Леший… Лихо… Русалки…» – шёпотом бормотал он, перебрасывая хрустящие листы. Пение с камня нарастало, в нём появились нотки нетерпения, почти гнева. За спиной послышался тяжёлый всплеск – кто-то из дружинников не выдержал и шагнул за борт.
– Быстрее! – завыл Чаромут, бросаясь к борту и пытаясь зубами схватить за одежду следующего готового к прыжку воина.
– Сирены! – Богдан почти крикнул, наткнувшись на нужную страницу. Иллюстрация, наспех нарисованная коричневыми чернилами, изображала уродливое существо, больше похожее на рыбу. А ниже – строки заклинания, старинного, составленного из грубых, гортанных слов, противостоящих сладкой лжи.