Мгновение – и огонь догнал бочку как раз в тот миг, когда она коснулась воды.
Мир взорвался.
Не просто грохот – ударная волна, горячая и влажная, ударила в корпус ладьи. «Быстрый Меч» дёрнулся, нос его взметнулся вверх, и всё судно, скрипя всеми своими связями, рвануло вперёд с невероятной, кошмарной скоростью. Вода позади вспучилась огненным грибом, осветив на миг десятки корчащихся в агонии чешуйчатых тел, взметнувшихся обломков и кипящую пену. Визг сирен превратился в один всесокрушающий вопль ужаса и боли – и стих, отрезанный стеной пламени и воды.
Инерция пронесла ладью ещё добрых полсотни саженей, пока она не начала медленно выравниваться. Позади оставалось зарево на воде и тишина, густая, оглушённая, пьянящая. Только тяжёлое, прерывистое дыхание людей на палубе нарушало её.
Ратибор, опираясь на окровавленный меч, медленно подошёл к Богдану. Его лицо в свете догорающего на носу факела было бледным, а взгляд – пристальным, изучающим.
– Ты… владеешь магией? – спросил он, и в его голосе не было страха или осуждения, только глубокая, усталая констатация невероятного.
– Долгая история, – хрипло выдохнул Богдан, разжимая закоченевшие пальцы. По ладони струились тонкие дымки от выжженного пороха собственной силы.
– Ладно, – Ратибор с силой вытер лоб рукавом. – В любом случае… ты всех нас спас. Спасибо.
Он не стал говорить больше. Никто не стал. Они стояли на палубе, слушая, как потрескивает факел и как вода зашипела, заливая последние языки пламени на месте взрыва.
Спокойствие было недолгим, как первый лёд под солнцем. Едва отзвучало эхо взрыва и затихли последние волны, как впереди, из самого чрева ночи, начало стелиться по воде нечто новое.
Не туман. Не пар. Это был чёрный дым, густой и маслянистый, но он не поднимался к небу, а полз по самой глади Ярицы, как змея, окутывая её гнилостной пеленой. Запах ударил в нос раньше, чем сознание осмыслило угрозу – тяжёлый, удушливый, едкий дух горящей серы и тлена.
– Ратибор! – крикнул Богдан, и его голос сорвался от внезапного, леденящего узнавания. – Это ОНО! Нечисть, укравшая Мирославу!
Ратибор, ещё не опустивший меч, молниеносно окинул взглядом команду. Не было времени на страх.
– Щиты! – его командный рёв перекрыл нарастающий гул. – Кругом! Спины сомкнуть! Решим всё здесь и сейчас!
Но «решение» уже выходило из-под их контроля. Из чёрной, дымящейся мглы выплыла ладья.
Она была меньше «Быстрого Меча», но казалась огромной от той бездонной ненависти, что от неё исходила. Её корпус не был скроен из досок – он будто был слеплен из чёрных, обугленных костей и сплавленных воедино черепов, пустые глазницы которых источали тот самый дым. Паруса из рваной плоти не висели – они бились, как в предсмертной агонии. Это было судно-труп, судно-кошмар.
Оно не маневрировало. Оно просто нанесло удар, движимое слепой яростью. Острый, костяной форштевень вонзился в борт «Быстрого Меча» с оглушительным, разрывающим душу хрустом. Дубовые доски, способные выдержать удар скалы, затрещали и разошлись, как гнилушки. Ладья дружинников вздрогнула всем корпусом, кренясь на бок, и из пролома тут же повалил едкий чёрный дым, а следом – показалось пламя, холодное и зеленоватое, принявшееся жадно лизать дерево.
– АБОРДАЖ! – заревел кто-то, но крик потонул в новом звуке – сухом, костяном лязге.
Из зияющего пролома, из портовых щелей костяной ладьи, высыпали они. Не люди. Даже не сирены. Это были скелеты, облачённые в истлевшую, ржавую броню. В пустых глазницах пылали зелёные, безразличные огоньки. В костяных пальцах они сжимали оружие – кривые мечи, секиры, топоры, тусклые и зазубренные. Они не кричали. Они двигались в гробовой тишине, нарушаемой лишь скрежетом кости о кость и зловещим шелестом их доспехов.
Схватка вспыхнула мгновенно и беспощадно. Это был не бой – это было месиво. Лязг стали, ударяющей по ржавчине и кости. Глухие удары по щитам, от которых немели руки. Хриплое дыхание живых и беззвучная, механическая ярость мёртвых. Дружинники, закалённые в боях с людьми, бились с ожесточением отчаяния, рубя, ломая, отшвыривая костяные фигуры. Но те не чувствовали боли, не знали страха. Упавший скелет вставал вновь, если его костяк не был раздроблен в щепу. Их было слишком много.