Богдан задумался.
– А имя? У тебя имя есть?
– Было. Словно отголосок за стеной. Не достать. – Пёс грустно вздохнул. – Зови как знаешь.
Парень посмотрел на этого чёрного призрака с глазами-изумрудами, на его спокойную, полную древней мудрости позу.
– Чаромут, – сказал Богдан твёрдо. – Будем звать тебя Чаромут. Коль с чарами да мутью связана твоя доля.
В зелёных глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. Пёс – теперь Чаромут – кивнул.
– Чаромут так Чаромут. Имя как имя. Теперь слушай, Богдан. Ты мне жизнь подарил. Я отдам тебе службу. Тот след, что ты ищешь – след похищенной девицы – он слаб, но я его чую. Он ведёт на восток, и пахнет он не людским горем, а… инеем на кости. Мы найдём его.
В избу вернулись затемно. Отец, Игнат, сидел у стола, затевая лучину. Увидев сына и вошедшего следом огромного чёрного пса, он не вздрогнул, лишь густые брови нахмурил.
– Вот и «помощник» твой, – произнёс он глухо, откладывая нож. – И что, пёс-оборотень сказки будет тебе сказывать в дороге?
Чаромут тихо заворчал, и для Богдана это вновь были слова: «Суров старик. Видал виды».
– Он не оборотень, тятя. Он… особый. И он поможет.
– Поможет? – Игнат горько усмехнулся, опираясь на свою дубовую клюку. Под столом пусто болталась штанина – память о последней сече, что оставила великого воина калекой. – Чем поможет? Укусит нечисть? Так меч надёжней.
И тут Богдан, не сдержавшись, сказал:
– Он чует след, отец! Говорит, что дорога на восток. И что Мирослава жива, но беда с ней приключилась не человеческая!
Наступила мёртвая тишина. Игнат уставился на сына, потом на пса, который лишь смотрел спокойным зелёным взглядом. Для отца это был просто внимательный, умный взгляд животного. Но связь, уверенность в голосе сына…
– Ты… ты слова его разумеешь? – тихо спросил старый воин. – Для меня – только лай да рык. А для тебя… речь?
Богдан молча кивнул.
Игнат откинулся на лавке, и лицо его внезапно постарело на десятилетие. Он долго смотрел на Богдана, будто впервые видя в нём не сына, а кого-то другого.
– В мать… – прошептал он хрипло, с невыразимой болью. – В неё пошёл…
– Сидите, – бросил он коротко и скрылся за занавеской в горницу.
Богдан и Чаромут переглянулись. В избе повисло тяжёлое, напряжённое молчание, нарушаемое лишь треском лучины.
Через некоторое время Игнат вернулся. В руках он держал длинный, узкий свёрток из посконного холста. Развернув его, он положил на стол меч. Не богатырский широченный клинок, но и не крестьянский тесак. Прямой, ясный, с простой железной гардой и рукоятью, обёрнутой вытертой кожей. Ножны были старые, потёртые, но на устье блестела серебряная насечка в виде бегущих волн.
– Дед моего деда носил, – сказал Игнат глухо, проводя ладонью по ножнам. – Говорили, добыл он этот клинок не в бою с людьми. В глухомани, на болотной кочке, сошёлся он с чудищем Навьим. И клинок тот в схватке закалился не только сталью, но и духом того чудища. Говорят, он не тупится о плоть магическую да берёт нечисть голым железом. Правда ль, байка ль – не ведаю. Сам я им только людей рубил. Но… – Он толкнул меч к Богдану. – Бери. Твоему делу он пригодится верней, чем моей ноге.
Богдан взял меч. Он был на удивление лёгким и словно бы звенел тихой, ледяной песней в его руке.
– Спасибо, тятя.
– Возвращайся, – отрезал отец. Его голос дрогнул. – С невестой княжьей, с славой, хоть ни с чем… но живым. Обещай.
– Обещаю.
Больше слов не было. Перед рассветом, когда село ещё спало, Богдан, с отцовским мечом на поясе и котомкой за плечами, стоял на краю леса. Рядом, тенью среди теней, сидел Чаромут.
Парень оглянулся на тёмные силуэты хат, на тонкую струйку дыма из их собственной трубы. Он глубоко вздохнул воздух, пахнущий домом, и повернулся к лесу, что стоял перед ними тёмной, безмолвной стеной.
– Готов? – «спросил» Чаромут, и его зелёные глаза в предрассветных сумерках вспыхнули холодным светом.
Богдан встретил его взгляд и кивнул.
– Пойдём.
И они шагнули в лес. Первый шаг – из мира привычного в мир, полный теней, магии и древних предсказаний.