Богдан на мгновение забыл о поклоне. Князь Хорив выглядел… молодым. Лет на двадцать пять, не больше. Лицо с тонкими, благородными чертами было обрамлено волосами безупречного, чистого серебристо-белого цвета, ниспадавшими прямыми прядями на плечи. Одежда его – струящийся кафтан и плащ – была соткана из ткани, в которой белое золото было перемешано с серебряными нитями, создавая впечатление солнечного света на утренней воде. На голове покоилась не массивная, а лёгкая, ажурная корона из того же серебра, больше похожая на застывшее кружево из морозных кристаллов.
Но больше всего поражали глаза. Цвета тёплого янтаря и осенней охры, жёлто-оранжевые, как у хищной птицы на рассвете. В них не было ни капли старческой усталости, лишь живой, пронзительный, невероятно древний интеллект. И тут в памяти Богдана, будто со дна, всплыли обрывки старых рассказов, услышанных у костра или прочитанных в потрёпанных книгах. О Беловодье… о древней династии, правящей здесь испокон веков. Ал'варин. Род, чьи корни, по преданиям, уходят не к людям, а к мифическим эльфам. Род, чьи потомки живут в два, а то и в три раза дольше обычных людей, сохраняя молодость и силу.
Лука незаметно толкнул его локтем. Богдан опомнился, вспомнил наставление. Выставил вперёд левую ногу, положил правую ладонь на грудь и склонил голову. Рядом Лука сделал то же, но его поклон был текучим, естественным, как волна.
– Встаньте, – раздался голос князя. Он был ровным, мелодичным, без привычной княжеской повелительности, но в нём чувствовалась такая непоколебимая внутренняя сила, что возразить было невозможно. – И подойди, гость. Займи свободную грань стола. Мы оставили её для тебя.
Богдан выпрямился и, стараясь не смотреть прямо в те странные, горящие глаза, подошёл к восьмигранному столу. Одна грань, напротив князя, действительно была пуста. Он сел на простую, но удобную скамью. Лука, с почтительным кивком, отошёл вглубь зала, к стене, где его фигура растворилась в подвижных тенях и бликах.
Теперь Богдан сидел лицом к лицу с владыкой Беловодья и его советом. Воздух, напоенный влагой и запахом старого дерева, казался густым и звонким. Князь Хорив Ал'варинский положил тонкие, длинные пальцы на белую поверхность стола и чуть склонил голову набок.
Князь неспешно скрестил пальцы на белой поверхности стола. Его янтарные глаза, неподвижные и глубокие, как озёрная гладь на рассвете, изучали Богдана.
– Ты пришёл издалека, через огонь и воду, – начал он, и его голос звучал тихо, но заполнял весь зал. – Лука говорит, ты ищешь княжну. Расскажи. С чего начался твой путь?
Богдан сделал глубокий вдох. Воздух, прохладный и влажный, прояснил мысли. Он начал говорить. Медленно, подбирая слова, но чем дальше, тем увереннее. О глашатае на деревенской площади, о награде – земле и серебре, что были для него шансом вырваться из утоптанной колеи. О первой встрече с Чаром, о его странном даре. Он опустил лишь кровавые детали расправы в Залесье, сказав просто: «Пришлось защитить одну невинную… и мы пошли дальше».
Потом речь зашла о главном. О княжне Мирославе из Седогорского княжества.
– Если её не вернуть живой, – твёрдо произнёс Богдан, глядя в глаза Хориву, – будет война. Седогорье не простит обиды. А князь Мстислав… он не из тех, кто отступает. Реки крови, сожжённые города. И всё из-за одного похищения.
– Похищения, – мягко повторил Хорив. – Кем?
И тут Богдан погрузился в самую суть. Он описал чёрный дым, стелющийся по земле у терема княжны, мороз, сковавший запоры, серный смрад. Рассказал, как этот след, этот холодок зла, преследовал их потом – в извращённой жестокости лютоволков, которых «что-то» обратило в слуг. Голос его крепчал, когда он добрался до событий на Ярице. Сирены, их губительное пение. А потом…
– А потом пришло ОНО, – выдохнул Богдан, и в зале стало так тихо, что слышалось лишь вечное журчание воды по стенам. – Ладья из костей и скорби. Войско из оживших мертвецов в ржавых доспехах. И их предводитель… в доспехах чёрного хитина, будто насекомое-скорпион. Его взгляд – две зелёных звезды. Его меч – полоса тьмы.
Богдан замолчал, давя подкативший к горлу ком. Последнее, что он видел – как этот чёрный клинок опускается на Ратибора, отдавшего за него жизнь.
Тишина в зале после его слов была не просто отсутствием звука. Она была густой, тяжёлой, наполненной невысказанным ужасом.