Одна из русалок, с огненно-рыжей гривой, подняла голову. Её глаза, ярко-зелёные, как молодая листва, сузились. Она что-то сказала, но это не были слова. Это был странный, быстрый, щёлкающий и булькающий звук, похожий на смех падающей капли, умноженный на треск ломающегося льда. Её подруги обернулись. Их взгляды, полные любопытства и высокомерного веселья, упали на Ариану.
Посыпался целый каскад этих трескотливых, непонятных звуков. Они перебрасывались ими, явно обсуждая пришельцев. Одна светловолосая указала длинным пальцем на скромное платье Арианы и издала особенно насмешливый, шипящий щелчок. Другая, с медными волосами, сделала преувеличенно-изящное движение, поправляя свои локоны, и фыркнула в сторону Арианы, явно сравнивая.
Ариана стояла, потупившись. Её плечи были сведены, пальцы судорожно сжали край собственной рубахи. Она не издала ни звука. Но Богдан увидел, как дрогнула её нижняя губа, и как её собственные, тёмные, как глубина, волосы, казалось, потускнели от этого взгляда.
Гнев, внезапный и жгучий, поднялся в Богдане. Он шагнул вперёд, между Арианой и лежбищем, заслонив её собой. Чаромут, почуяв настроение, встал рядом, издав низкое, предупреждающее рычание, – Эй! – голос Богдана прозвучал громче, чем он планировал, разрезая трескотню и журчание ручья. – Хватит!
Русалки замолчали, удивлённо уставившись на него. Видимо, мало кто из людей решался так с ними говорить.
– Вы тут сияете, как ракушки на песке, – продолжил Богдан, и его слова лились жёстко и ясно. – Волосы у вас – хоть на княжеский пояс пускай. Красота – что глаз не отвести. Но знаете, на что похожа ваша болтовня? На пустые пузыри, что на грязной воде встают. Шумно, ярко, а внутри – одна гордыня да пустота.
Он повернулся, положив руку на плечо Арианы, которое дрожало под его ладонью.
– А она молча спасла жизнь. Не пела песен, не блистала волосами. Услышала крик о помощи в самой чёрной воде и пришла. Её тишина – честней вашего треска. Её скромность – красивей вашего сияния. И если ваша красота только для того, чтобы других унижать, то она – дешёвая побрякушка. Не стоит и гроша ломаного.
Русалки застыли с открытыми ртами. Их прекрасные лица исказились от возмущения, обиды и ярости. Та, что с рыжими волосами, злобно щёлкнула, будто плюнула звуком. Другая швырнула в их сторону горсть воды, но струйка не долетела и рассыпалась в воздухе.
Потом, словно по незримой команде, они разом фыркнули – звук, похожий на шипение рассерженных лебедей. Вместо того чтобы сердито шлёпнуть хвостами, они грациозно изогнулись, и могучие плавники, вспенив воду на мгновение, мягко и бесшумно ушли вглубь. На поверхности на мгновение мелькнули переливистые, нечеловечески красивые силуэты, последние отсветы лазурных и серебряных хвостов, а затем все они нырнули вглубь, туда, где в каменной стене зияли тёмные проходы в подводные гроты и пещерки. Через мгновение поверхность успокоилась, оставшись сверкающей и пустой.
Затем Ариана, всё ещё с тёплым, беззвучным светом в глазах, подошла к самому краю омута, где вода была глубже и темнее. Она на миг задержалась, глядя на отражение деревьев в воде, а затем, стоя спиной к Богдану и Чаромуту, легким движением сбросила с плеч своё простое платье цвета глубины.
Богдан, увидев мелькнувшее в воздухе платье и обнажённые бледные плечи, инстинктивно рванул головой в сторону, чувствуя, как жар бросается в лицо. Рядом он услышал короткое фырканье Чаромута – звук, полный такого человеческого смущения, что перевод не требовался. Оба они, как по команде, развернулись к лесу, уставившись на узор коры на ближайшей сосне. За спиной послышался тихий всплеск – не тяжёлое падение, а мягкое, почти шёлковое погружение.
Выдержав паузу, Богдан обернулся. На камне, где только что стояла Ариана, лежало аккуратно сложенное мокрое платье. А в воде, уже в нескольких шагах от берега, покачивалась она. Но это была уже не девушка на двух ногах. От пояса вниз уходил в зелёную глубину длинный, мощный хвост, покрытый чешуйками цвета молодой листвы и тёмного малахита. Конец его венчал широкий, полупрозрачный плавник, как крыло тропической бабочки, отливавший солнечным золотом. Верхняя часть её тела была обнажена, и струйки воды стекали по бледной коже, но в её позе и взгляде не было ни стыда, ни вызова – лишь естественная, дикая грация и нетерпеливое ожидание.
Она поймала его смущённый взгляд и улыбнулась – на этот раз открыто, по-детски радостно. Затем она подняла руку и сделала несколько выразительных жестов: указала на него, на воду, на себя, а потом махнула рукой, будто приглашая в путь, и сложила ладони у щеки, изображая сон или нечто скрытое, что хочет показать.