Глава 2
Три дня пути оказались тремя днями разочарования. Лес, такой таинственный с околицы, внутри оказался бесконечным, сырым и утомительным. Дороги как таковой не было – лишь звериные тропы, петляющие между кочек и буреломов. Дождь, мелкий и назойливый, моросил два дня из трёх, пропитав всё: котомку, одежду, самые мысли. Воздух пах теперь не домом, а прелой корой, мокрой шерстью и вечной грибной сыростью.
Чаромут шёл впереди, его чёрная шерсть сливалась с сумерками под пологом деревьев. Он не жаловался, но Богдан видел, как тот припадает на переднюю лапу – видимо, натёр камень.
– Далеко ещё до людей? – спросил Богдан, снимая с пояса почти пустую кожаную флягу.
– Чую дым, – мысль пса пришла усталая, но чёткая. – Не охотничий. Деревенский. Жжёная глина и хлебная кислятина. Близко.
И вправду, вскоре чаща разредилась, и они вышли на косогор. Внизу, у извилистой речушки, ютилась деревушка. Не родная, с аккуратными дворами, а бедная, посаженная словно наспех: кривые избы, покосившиеся плетни, поляны, больше похожие на болотные кочки. Названия у неё, как выяснилось позже, не было. Звали просто – Залесье.
Таверной здесь служила самая большая, но оттого самая обшарпанная изба у моста. Из трубы валил густой, жирный дым, а из раскрытой двери лился тусклый свет и гул голосов. Богдан, поправив на поясе меч, переступил порог.
Тишина наступила мгновенная и тяжёлая. Пахло квашеной капустой, дёгтем и немытыми телами. За единственным длинным столом сидело человек десять мужиков. Все обернулись. Взгляды – колючие, изучающие, пустые – скользнули по его лицу, по котомке, задержались на мече. Чаромут, вошедший следом, вызвал сдержанный ропот. Где-то хмыкнули.
– Хлеба, похлёбки и ночлег, – сказал Богдан хозяйке, дородной бабе с лицом, как замшевая перчатка, опуская на стол последние несколько медяков.
Пока она собирала еду, он различал обрывки разговоров.
– …третью ночь… в постели холодно…
– …староста к батюшке ходил, тот молится…
– …уж не леший ли? Ребят малых водит…
– …ведьма это, сука, детей наших крадёт…
Дети. Пропадали дети.
В дверь грубо вошли трое. Не крестьяне. Странники, как и Богдан, но иного поля ягоды. Двое помоложе, коренастых, с тупыми, самоуверенными лицами. А впереди – старший. Лет под тридцать, с лицом, исполосованным старым сабельным шрамом от виска до подбородка. Одежда поношеная, но на одном из молодцов Богдан заметил хорошие, хоть и стоптанные, сапоги. С добычи.
Старший, которого звали Грач, присел на лавку рядом без приглашения. Его глаза, цвета мутного льда, оценивающе скользнули по Богдану.
– Далеко ли путь держишь, паренёк? – голос был хриплым, будто протёртым песком.
– По своим делам, – коротко ответил Богдан, отодвигая миску с похлёбкой.
– Дела у всех одни, – усмехнулся Грач. – Слух по дороге идёт – невесту княжую ищут. Награда жирная. Небось и ты за тем же?
Один из молодцов, рыжий и веснушчатый, фыркнул:
– С псиной да с деревянной колодкой на поясе? Ну и подарочек князю.
Богдан почувствовал, как по спине пробежал холодок ярости, но сдержался.
—Терпи. Они пахнут железом и старой кровью. Не ровня тебе в драке. Пока что, – прозвучал спокойный голос Чаромута.
– Слышал, тут дети пропадают, – переменил тему Богдан, глядя прямо на Грача.
Тот нахмурился.
– Слышал. И что?
– Может, прежде чем за тридевять земель невесту искать, тут помочь?
– Помочь? – Грач медленно выдохнул струю кислого перегара. – Мы и помогаем. Выясняем. А выясняется, что следы-то ведут не в лес, а к одной тут… отшельнице. Лесной бабе. Ведьме, проще говоря.
В избе стало ещё тише. Бабы у печи перестали шептаться.
– Батюшка наш, отец Елифан, сказывал, – вступил какой-то старик, – что она души младенческие на прокорм нечисти ворует. Молока у коров отбирает, яйца куриные вороньими делает…
– Вот и мы думаем, – подхватил Грач, и в его глазах мелькнул холодный расчёт. – Справиться с ведьмой – дело доброе. И людям помощь, и… глядишь, слава дойдёт до князя раньше, чем кто успеет невесту найти. Он посмотрел на Богдана. – Сила в числе. Присоединяйся. Доля будет.
Не успел он открыть рот, как с улицы донёсся звон колоколов. Таверна наполовину опустела.