Но истинным светом тех дней были не магические упражнения, а вечера. Когда солнце клонилось к холмам, Богдан и Чаромут спускались к озеру. Их уже ждала Ариана. То появляясь бесшумно из-за поворота тропы, то выныривая у самого пирса с тихим всплеском, она стала их тихим, неизменным закатным ритуалом.
Они гуляли по тенистым лесным тропам, где Ариана двигалась с грацией лесного духа, прикасаясь к мху и стволам деревьев, словно прислушиваясь к их снам. Чаромут, исполняя роль невозмутимого проводника и телохранителя, то рыскал впереди, то плелся сзади, бросая на Богдана выразительные взгляды, полные собачьего снисхождения к этим человеческим нежностям.
А потом было озеро. Они плавали – Богдан неуклюже гребя, Ариана – извиваясь в воде с непостижимой лёгкостью, а Чаромут, встав на камень, важно наблюдал за ними, словно капитан на мостике. Она снова водила его по своим подводным туннелям, показывая новые, ещё более удивительные гроты, где свет преломлялся в столбах, словно в хрустальных призмах. Они выныривали, смеясь – Богдан громко и с облегчением, Ариана – беззвучно, её смех читался в сиянии глаз и в лёгкой дрожи плеч. В эти мгновения тяжёлые мысли о Кощее, о войне, о долге отступали, растворяясь в прохладной воде и в тёплом, безмолвном понимании, что росло между ними.
Так и текла неделя – между суровой дисциплиной камня на холме и тихой магией озёрных сумерек. Между тяжестью долга и невесомостью счастья, которое, как понимал Богдан, было таким же хрупким и временным, как солнечный зайчик на воде. Но тем ценнее была каждая его вспышка.
Настал час. Утро восьмого дня было прохладным и прозрачным, будто сама воздушная пелена над Беловодьем истончилась, предчувствуя разлуку. На главной площадке у пристани, где обычно царила мирная суета, теперь царил сдержанный, деловой порядок.
Богдан вышел из ворот Водного Камня, чувствуя под сапогами уже знакомую гладь отполированного камня. Выделенная ему лошадь, гнедая кобыла, была уже оседлана и ждала, мирно пощипывая траву у мостовой. Рядом, положив голову на лапы, лежал Чаромут. Его зелёные глаза были широко открыты, уши насторожены – он уже был в пути, даже не сдвинувшись с места.
Вместе с ними готовился к выступлению и отряд. Не просто воины – десяток лучших рыцарей Беловодья. Их доспехи, в отличие от тяжёлой черноборской стали, были составными, гибкими, из тёмнёной кожи и укреплённых серебристых пластин, напоминавших чешую. На плечах – короткие плащи цвета водной глубины. Они работали молча и слаженно, проверяя уздечки, подтягивая подпруги на своих стройных, выносливых конях. Воздух звенел негромким лязгом металла, фырканьем лошадей и приглушёнными командами.
Богдан уже проверял стремя своей гнедой кобылы, когда сквозь толпу провожающих протиснулась высокая, костлявая фигура в потёртом балахоне.
– Держи, – хрипло проговорил Варфоломей, протягивая маленький, туго завязанный кожаный мешочек. – Говорил же – попробовать можно. Получилось. Чуть не лишился бороды, но… получилось.
Богдан, с замиранием сердца, развязал шнурок. На его ладонь выскользнул амулет. Он был сделан в виде стилизованного серебряного глаза, тонкой и искусной работы. Внутри, в зрачке, мерцала вправленная капля бирюзы цвета самой чистой озёрной воды.
В этот момент к ним подошли Лука и… Ариана. Она была в своём простом платье, бледная, как всегда, и глаза её были огромны от старательно скрываемой печали. Увидев Богдана уже в седле, она не выдержала – стремительно подбежала и обняла его за ногу, прижавшись щекой к жесткой коже сапога. Это было порывисто, по-детски искренне.
– У меня для тебя сюрприз, – тихо сказал Богдан, слезая с коня. – Повернись.
Она послушно обернулась, откинув тяжёлые чёрные волосы, обнажив стройную шею. Богдан, пальцы его слегка дрожали, застегнул тонкую серебряную цепочку амулета. Холодный металл и тёплый камень коснулись её кожи.
Ариана обернулась, дотронулась до амулета пальцами, её губы беззвучно сложились в слова: «Он… красивый».
И тут же её глаза расширились от шока. Звук! Свой собственный, тихий, хрустально-звонкий, но совершенно членораздельный голос прозвучал в утреннем воздухе. Она вскинула руки ко рту, обернулась на Луку, на Богдана, на Варфоломея, полная невероятного, ошеломляющего удивления.