– Теперь ты можешь говорить, – улыбнулся Богдан, и сердце его радостно и больно сжалось. – Пока носишь его.
– Спасибо, – прошептала она, уже вслух, с непривычки артикулируя каждый звук, и её лицо озарила такая яркая, сияющая улыбка, что затмила утреннее солнце. Она потянулась и поцеловала его, и в этом поцелуе была благодарность, тоска и обет.
– Вернись, – чётко, глядя ему прямо в глаза, сказала она, держась за амулет. – Что бы ни случилось. Вернись.
– Обещаю, – твёрдо ответил Богдан.
Пора было трогаться. Предводитель отряда, седой воин с лицом-утёсом, уже подал знак. Богдан в последний раз встретился взглядом с князем Хоривом, который молча кивнул, и взглянул на Варфоломея. Тот лишь махнул рукой: «Иди уже, романтик».
Они выдвинулись. Десять всадников, Богдан – одиннадцатый, и Чаромут, бегущий впереди. Ариана стояла на камнях пристани, сжимая в руке серебряный глаз, и смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом, увозя с собой эхо её нового, человеческого слова: «Вернись».
Путь лежал на восток. Они скакали почти без остановок, сменяя рысь на шаг и вновь пуская коней в галоп. Леса сменялись холмистыми лугами, потом снова лесами – всё более дикими и древними. Прошла ночь, звёздная и холодная, у костра, где беловодские рыцари негромко переговаривались на своём певучем наречии. К утру следующего дня пейзаж начал меняться.
И вот они достигли границы. Перед ними, вздымаясь к небу, стояла стена Леса. Но это был не обычный лес. Деревья здесь были исполинских, невероятных размеров, их стволы шириной с башню уходили ввысь. А листья… Они переливались неестественными, сказочными оттенками: кроваво-красным, изумрудно-зелёным, золотисто-жёлтым, и все эти цвета смешивались в сплошную, колышущуюся на ветру волшебную пелену. Воздух на опушке был густым, сладковатым и тихим-тихим, будто сама жизнь затаила здесь дыхание.
Один из рыцарей, тот самый, что в чешуйчатых, отливающих сталью доспехах, указал рукой вперёд, на едва заметную тропу, теряющуюся в гигантских корнях.
– Зачарованный Лес, – произнёс он, и в его голосе прозвучала глубокая, непритворная почтительность. – А за ним… лежит Земля Мёртвых.
Он посмотрел на Богдана, затем на своих товарищей, и без лишних слов первым направил коня на узкую тропу, ведущую под сень немыслимых, разноцветных крон. Отряд двинулся следом, растворяясь в зелёно-красно-золотом сумраке великанов. Впереди ждала сказочная чаща, а за ней – царство, где правил иной, неживой закон. Путь к Некрополису начался.
Внутри Зачарованного леса царила гнетущая, изумрудная полутьма. Гигантские деревья смыкали свои разноцветные кроны в сплошной полог, сквозь который лишь изредка пробивались одинокие, косые лучи света, похожие на столбы в огромном храме. Воздух был густым, неподвижным и пах прелой листвой, сырой землёй и чем-то сладковато-пряным, будто цветами, которые никто не видел. Время теряло смысл; под этим вечным навесом невозможно было понять, день на дворе или глубокая ночь. Иногда на границе зрения мелькало движение – будто что-то огромное и тенеподобное медленно смещалось за стволами, сопровождая их бесшумным, недобрым вниманием.
Они шли долго, и тропа едва угадывалась под слоем векового мягкого мха. И вдруг лес расступился. Они вышли на небольшую, идеально круглую поляну. Здесь, будто в колодец, падал с невероятной высоты один-единственный, широкий и ослепительный луч солнца. В самом центре, купаясь в этом золотом свете, стоял дуб. Он был могучим и древним, но рядом с исполинами леса казался почти подростком. И на этом дубе, от самых нижних ветвей до толстого ствола, была обвита цепь. Не железная, не стальная – а золотая, тяжёлая и сияющая в солнечном столбе мягким, тёплым блеском.
Рыцари остановили коней, а Богдан и Чаромут замерли, поражённые неожиданной красотой и странностью этого места. И в этот миг до них донёсся звук. Пение. Низкое, мерное, вибрирующее мурлыканье, которое было не просто звуком – оно входило в самое нутро, настойчиво и неотвязно, обещая покой, забвение, глубокий-глубокий сон…
И люди начали падать. Не сражённые – они просто, как подкошенные, сползали с седел на мягкий мох. Лица их, скрытые шлемами, застывали в выражениях внезапного умиротворения. Лошади лишь беспокойно переступали, но тоже начинали клевать носами. Один за другим, все десять беловодских воинов погрузились в мгновенный, неодолимый сон.