Чаромут, насторожившись, подбежал к ближайшему, ткнулся носом в кольчугу. Пёс обернулся к Богдану, и его тихий, тревожный рык сложился в слова:
– Живы. Дышат. Спят, как убитые, но не по своей воле…
И тогда из-за дуба, прямо по сияющей золотой цепи, ступая с невозмутимой грацией, сошёл Он. Это был Кот. Огромный, размером с молодого медведя. Шерсть его была серой в тёмную полоску, взъерошенной и косматой. Глаза, огромные и зелёные, как два светящихся шара из мха, смотрели на них с невозмутимым, древним любопытством. Его пасть приоткрылась, и оттуда, вместе с тихим мурлыканьем, вырвался голос, густой и бархатный, как тёплый войлок:
– М-мяу-у-у-у… Вот как. Интересненько. Две букашки не уснули. Почему, а? Моя колыбельная всех усыпляет. Старых и малых, сильных и хитрых. А вы… стоите.
– Кот Баюн. Тот самый. Из книги Леси. Гроза путников. Сила его в песне и в хитрости. Грозный враг. – Чаромут, не отводя взгляда от кота, тихо прошипел для одного Богдана.
Богдан, превозмогая леденящий душу страх перед этим сказочно-ужасным существом, сделал шаг вперёд, заслоняя собой спящих товарищей и пса.
– Что тебе нужно? – спросил он, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал.
Кот Баюн уселся на корточки, обвил себя пушистым хвостом и принялся вылизывать лапу, но его светящиеся глаза не отрывались от Богдана.
– Ску-учно мне, путничек, – протянул он, и в его голосе зазвучала игривая, но опасная нота. – Века в лесу сижу, цепь стерегу. Спят все, кого вижу. А поговорить-то не с кем. Одиноко.
Он закончил с лапой и снова уставился на Богдана.
– Но ты… и твой пёсик… вы не уснули. Значит, вы не простые. Значит, с вами можно сыграть. – Кот томно потянулся, выгнув спину дугой, и когти, длинные и острые, как серебряные иглы, на миг блеснули в солнечном свете. – Отгадаешь три мои загадки – я твоих спящих друзей разбужу. И путь дальше укажу, через мой лес. Не отгадаешь… ну, тогда останешься тут со мной. Навсегда.
Условие было поставлено. Воздух на поляне сгустился, став тягучим, как мёд. С одной стороны – магический зверь из кошмаров и легенд. С другой – десяток беспомощных воинов и путь к Земле Мёртвых, который преграждал теперь не только лес, но и хитрость того, кто считал этот лес своим. Богдан обменялся взглядом с Чаромутом. В зелёных глазах пса читалась та же решимость: выбора нет.
Поляна застыла в напряжённом ожидании. Луч солнца, падающий на дуб и золотую цепь, казался теперь сценой для древнего, опасного представления. Кот Баюн умылся, медленно проведя лапой за огромным ухом, и его зелёные глаза-фонари сверкнули азартом.
– Начинаем, букашечка, – промурлыкал он сладким, бархатным голосом. – Первая загадка. Слушай.
Он прикрыл глаза, и его мурлыканье обрело ритм, став похожим на напев странного стиха:
«Не птица, а летит,
Не рыба, а в воде шумит,
Не зверь, а воет и поёт.
Его все знают, его все ждут,
Он всем даёт и всех забудет.
Кто он, кто в вечном круге ходит?»
Богдан нахмурился. В голове закрутились образы: ветер? Ветер летит, воет… но «в воде шумит»? Это скорее течение. И «все ждут» ветра? Не совсем.
Чаромут тихо ткнулся ему в ногу.
– Думай не о том, что видишь. О том, что везде. Щенок взрослеет, трава вянет, старик кашляет. Что одинаково для всех?
Мысль об отце, о седых висках Ратибора, о белых волосах юного князя Хорива пронзила Богдана. Круг. Вечный круг.
– Время, – сказал он твёрдо, поднимая взгляд на кота. – Ответ – время.
Баюн приоткрыл один глаз, и в его мурлыканье вплелась нота удивлённого одобрения.
– М-мяу… Попал, букашечка. Не ожидал. Ну что ж, продолжим. Вторая.
Он встал, вытянулся в струнку, и его хвост замер, указывая то на Богдана, то на спящих рыцарей, то на лесную чащу.
«Две сестры-невидимки, одна в лазури, другая в черни.
Одной Лада свет дала, другая – Кощея плод.
Одной рукой ласкают, лечат, травы будят ото сна.
Другой – калечат, режут, жгут, крушат и стены, и сердца.
Обе – в тебе, обе – вокруг, ты их зовёшь, идут на зов.
Скажи, как звать обеих сестёр, что дар одной несёт, другой лишь смерть?»