Это было сложнее. Богдан чувствовал, что загадка бьёт куда ближе к дому. «Обе – в тебе». Он вспомнил тёплое покалывание целебного источника, смывавшего усталость, и жгучую ярость искр, спаливших сирен и волков. Вспомнил холодную, чистую силу воды, которую учился направлять у Варфоломея, и разрушительную ударную волну, что чуть не разнесла его дом. Лада и Кощей. Сотворение и распад.
– Магия, – сказал он. – Творящая и… разрушающая. Две стороны одной монеты. Длань Лады и Хватка Кощея. Это она.
Кот Баюн замер, перестав мурлыкать. Его огромные глаза сузились, изучая Богдана с новым, почти уважительным интересом.
– Хмм… Глубже копнул, чем я думал. Почти поэт. Ладно. Засчитано. – Он сделал паузу, и игривость исчезла из его тона, сменившись серьёзностью древнего стража. – Последняя. Слушай внимательно, ибо она – о сути твоего шага.
Он подошёл к самому краю солнечного круга, там, где начиналась тень леса, и коснулся лапой мшистой земли.
«Я – то, чего нет, но без чего нельзя.
Начало – в конце моего имени, конец – в начале.
Я встаю на пути у каждого живого,
Я – дверь, у которой нет ни ключа, ни запора.
Меня нельзя украсть, но можно отдать.
Меня нельзя увидеть, но можно перейти.
Что я такое?»
Тишина повисла густая, как смола. Богдан чувствовал, как его ум скользит по поверхности слов, не находя зацепки. «Чего нет, но без чего нельзя». Воздух? Он есть. Тень? «Начало – в конце имени…» Он мысленно перебирал слова: жизнь, смерть, путь, лес…
И тут его взгляд упал на тропу, по которой они пришли, и на ту, что уходила дальше, в багрово-золотую чащу. Он посмотрел на спящих рыцарей, пересёкших уже столько границ – от родного дома до Беловодья. Он вспомнил цель – Землю Мёртвых, место, куда не ступала нога живого. Место, которое само было величайшей границей.
Чаромут, сидя рядом, непроизвольно переступил с лапы на лапу, словно стоя на невидимой черте. И это стало ключом.
Они всё время были на ней. С самого начала.
– Порог, – тихо, но чётко произнёс Богдан. – Граница. Рубеж. Мы стоим на нём сейчас. Ты – страж этого порога.
Наступила полная тишина. Даже вечный гул Зачарованного леса, казалось, затих. Кот Баюн не двигался несколько долгих секунд. Потом он медленно, очень медленно, опустился на все четыре лапы. Его блестящая шерсть прилегла, и свет в его глазах из насмешливого стал глубоким, почти мудрым.
– Мя-я-яу… – протянул он, и в этом звуке было поражение, уважение и капля досады. – Отгадал. Все три. Не ожидал я такого от двуногой букашки с лохматым щенком. – Он лениво обошёл поляну, походя мимо спящих рыцарей. – Ладно. Кот Баюн слово держит. Спите сладко, воины, но пора вставать. Проснись.
Он не запел. Он просто сказал последнее слово – и оно прозвучало как тихий, чистый звон разбитого стекла. Спящие тела на поляне вздрогнули. Кто-то застонал, кто-то сел, потирая глаза под шлемами. Лошади встрепенулись и зафыркали. Сон, глубокий и магический, отступил, оставив лишь лёгкую ошеломлённость.
Предводитель отряда, седой воин, вскочил на ноги, рука уже лежала на рукояти меча. Увидев невозмутимо сидящего Кота и стоящего перед ним Богдана, он всё понял без слов и лишь кивнул, полный немого вопроса и благодарности.
Кот Баюн, тем временем, вновь взобрался на золотую цепь.
– Путь дальше свободен, – сказал он, глядя на Богдана с высоты. – Ступайте.
И с этими словами он слился с тенью ствола, и лишь золотая цепь ещё несколько секунд мерцала в солнечном луче, пока последний из рыцарей не вскинул ногу в стремя. Отряд, теперь бодрый, но притихший после странного пробуждения, двинулся дальше по тропе, уводящей в самое сердце Зачарованного Леса. Богдан шёл последним, чувствуя на своей спине тяжёлый, долгий взгляд двух светящихся зелёных точек, пока они не растворились в разноцветном сумраке великанов.
Глава 10
Тропа, которую указал Кот Баюн, вилась ещё несколько часов, петляя между колоннами-исполинами. Воздух под сенью разноцветных крон стал тяжёлым, влажным и зловонным: запах свежей прелины сменился кисловатым духом гниющих корней и стоячей воды. Зелёный, жёлтый и багряный свет, пробивавшийся сверху, теперь казался болезненным, ядовитым. Лес молчал. Не той благоговейной тишиной поляны с дубом, а глухой, давящей немотой, будто всё живое попряталось или затаило дыхание.