– Не нравится мне это, – хрипло прорычал Чаромут, его нос вздрагивал, улавливая десятки тревожных запахов. – Земля здесь дышит. И дышит… голодом.
Седой предводитель рыцарей, чьё имя Богдан так и не узнал, поднял руку, останавливая отряд.
– Почва предательская. Проверим.
Один из всадников, молодой парень со шрамом на щеке, спешился и, воткнув в мягкий мох древко копья, нажал на него. Древко легко ушло вниз на пол-аршина, а когда воин потянул его обратно, наконечник вышел, облепленный чёрной, блестящей тиной, которая медленно стекала, издавая тихое бульканье.
– Трясина, – мрачно констатировал предводитель. – Обойдём.
Но лес, казалось, ждал этого решения. Только они свернули с едва заметной тропы, чтобы обойти зыбкое место, земля под копытами первой лошади внезапно ушла из-под ног. Не провалилась, а поплыла. Кони взвыли от ужаса. Там, где секунду назад был ковёр из мха и папоротника, теперь колыхалась однородная, чёрная, пузырящаяся поверхность. Это была не просто вода – это была живая, тягучая масса, которая с мягким чавкающим звуком начала затягивать в себя животных и людей.
– Назад! – закричал предводитель, но было поздно.
Топь расширялась на глазах, расползаясь от эпицентра, как гнойная рана. Она подбиралась под копыта, обволакивая их липкой хваткой. Рыцари пытались развернуть коней, били их пятками, но чем отчаяннее они боролись, тем глубже погружались. Лошади, обезумев, бились, и это лишь ускоряло их гибель. Один за другим могучие животные с хриплым ржанием уходили с головой в чёрную пучину, увлекая за собой всадников.
Это было не утопление. Это было поглощение. Болотная масса, которую Чаромут назвал Голодной Тенью, вела себя разумно и жадно. Она обвивала ноги, руки, шеи, заливаясь под доспехи ледяной, парализующей слизью. Рыцарь, пытавшийся разрубить топь мечом, лишь погрузил оружие в неё по эфес, и оно было вырвано из его пальцев невидимой силой. Другой, сорвавший шлем, чтобы вдохнуть воздуха, получил в лицо плювок той же жижи, захлебнулся и был утянут под поверхность за волосы.
Богдан, стоя на ещё твёрдом клочке земли с Чаромутом, чувствовал леденящий ужас. Он выхватил меч, но против чего рубить? Он сжал кулак, и на ладони вспыхнули искры – они, шипя, угасли в сыром воздухе, не причинив топи ни малейшего вреда. Это была не нежить Кощея, которую можно было сжечь. Это была сама земля, обратившаяся против них.
Седой предводитель, увидев, что спасения нет, принял последнее решение. Его конь уже был по грудь в чёрной каше. Воин оттолкнулся от тонущего животного всем телом, совершив отчаянный прыжок в сторону, к более твёрдой кочке, где стоял Богдан.
Он приземлился. Но не на кочку, а в самый её край. Ноги, в тяжёлых поножах, провалились в холодную, засасывающую жижу по самое колено. Силы катапульты, выбросившей его из седла, хватило, чтобы не уйти с головой сразу, но не хватило для спасения. Он застыл, удерживаемый на месте невидимыми челюстями болота.
– Держись!
Богдан, не раздумывая, сбросил с плеч котомку и бросился вперёд. Он упал на сырой мох, обхватил предплечье старшего воина и потянул изо всех сил. Мышцы на его спине и руках налились каменной тяжестью. Послышался противный, мокрый чмокающий звук, но ноги воина не сдвинулись ни на палец. Трясина не отпускала.
– Не… не выйдет, парень… – скрипнул старый воин, его лицо побелело от нечеловеческого напряжения. Богдан тянул, упираясь ногами в зыбкую почву, чувствуя, как и его собственные сапоги начинают медленно погружаться в топь. Он перехватил хватку, попытался подтянуть воина к себе рывком, но лишь сам съехал ближе к краю. Силы были неравны.
– Живым… князю… доложи! – хрипел воин, понимая, что времени нет. Одной рукой он продолжал цепляться за предплечье Богдана, другой судорожно рылся за пазухой. Он вытащил маленькую, изящную деревянную клетку, где металась белая птица – голубь. – Китеж… отправь…
И, собрав последнее, что осталось от его могучей силы, он не швырнул, а скорее направил клетку в сторону Богдана, словно совершая ритуальный жест передачи долга. Богдан, не отпуская руки воина, другой рукой поймал клетку на лету.