В тот же миг предводитель разжал свою хватку. Его взгляд, полный невыразимой горечи и странного облегчения, встретился с взглядом Богдана. Это был взгляд, прощающий его за бессилие.
– Иди.
Чёрная жижа, не встречая больше сопротивления, накрыла серебряный шишак с едва заметным всплеском. Пузыри воздуха вырвались на поверхность и лопнули. Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Богдана и тихим шуршанием голубя в клетке у него в руке. Отряд из десяти лучших рыцарей Беловодья перестал существовать.
Топь, насытившись, не успокоилась. Она медленно, но неотвратимо поползла к последнему островку тверди, где стоял Богдан с клеткой в оцепенении, а Чаромут, ощетинившись, рычал на надвигающуюся смерть.
– Надо бежать! – завыл пёс, кусая Богдана за полу плаща.
Богдан оглянулся. Сзади – стена непроходимой чащи. По бокам – колышущаяся чёрная смерть. Бежать было некуда. Отчаяние сжало ему горло, и в этот миг под воротом его рубахи, на самой груди, что-то холодно дрогнуло. Богдан инстинктивно схватился за кожу. Там, на шнурке, висел амулет Леси – с изумрудным кристаллом под слюдой. Он мерцал. Слабо, неровно, как тлеющий уголёк, отбрасывая в сумерках призрачные, зеленоватые блики.
– Что за… – пробормотал Богдан, оторопело глядя на этот внезапный свет.
– Неважно! – рявкнул Чаромут, но и его взгляд на миг зацепился за мерцающую точку. – Ищи путь! Топь подходит!
И тогда он её увидел. Справа, в двадцати шагах, там, где ещё секунду назад была сплошная стена кривых, переплетённых стволов, возник просвет. А в нём, на кривых, корявых, похожих на птичьи лапы столбах, стояла она. Избушка. Низкая, покосившаяся, тёмная, облезлая. Она стояла к ним задом, глухой стеной без окон.
И в тот самый миг, когда взгляд Богдана упал на неё, амулет на его груди вспыхнул. Уже не неровным тлением, а ровным, настойчивым, ярким свечением. Изумрудный свет заструился сквозь ткань рубахи, отбрасывая на подбородок Богдана зыбкое, водянистое пятно, будто сам камень ожил и указывал путь. Путь к этой избе.
И медленно, с душераздирающим скрипом сухого дерева, избушка начала поворачиваться.
– Туда! – крикнул Богдан, не раздумывая.
Они рванули, едва успевая отскакивать от ползущих им навстречу языков топи. Избушка, завершив поворот, замерла. Скрипнуло крошечное окошко. Но дверь не открывалась.
Топь уже лизала подошвы сапог Богдана. Собрав последние силы, он оттолкнулся, сделал невероятный прыжок через последнюю полосу чёрной жижи и влетел на скрипучее крылечко, за ним прыгнул Чаромут. Богдан вжался спиной в грубые, тёплые от времени брёвна двери, зажимая под мышкой клетку с бешено бьющимся голубем.
Топь, дойдя до самых курьих ножек избушки, остановилась. Она попыталась подняться по ним, как по стволам деревьев, но древесина ножек вдруг задымилась едким, горьким запахом полыни и смолы. Тень отступила, негодуя, и замерла кругом – живое чёрное озеро, отрезавшее их от мира.
Они были в ловушке. Но живы. Богдан, тяжело дыша, опустил клетку на пол крыльца и посмотрел на потемневшую от времени дверь с одной-единственной, огромной скобой вместо ручки. Спасение обернулось новой загадкой. А за этой дверью, он знал, их ждала хозяйка.
Дверь с тяжёлой скобой поддалась с тихим скрипом, будто её давно не открывали. Богдан, прижимая к себе клетку с голубем, переступил порог, Чаромут проскользнул следом.
И замерли.
Снаружи избушка казалась тесной, покосившейся лачугой. Внутри же… пространство было просторным, высоким, и его границы словно терялись в полумраке, уходящем за массивные, тёмные балки перекрытия. Было ощущение, что они стоят не в хижине, а в сенях старого, забытого терема. Магия пространства была осязаемой – воздух внутри был густым, неподвижным и пах сложным коктейлем запахов: сушёными травами, старой древесиной, воском, металлом и чем-то ещё – сладковатым и приторным, как запах увядающих магических цветов.
В центре этого несоразмерного помещения, прямо на земляном полу, стоял огромный чугунный котёл на треноге. Под ним тлели угли, отбрасывая дрожащие оранжевые блики на стены, уставленные полками со склянками, связками кореньев и пучками засушенных растений. В котле медленно, почти лениво, булькала густая жидкость цвета тёмного мёда, от неё поднимался пар, несущий горьковатый аромат.