Богдан, машинально, дрожащей рукой потянулся к амулету Леси.
– Этот камень под слюдой – не просто оберег, – продолжила Яга, и её взгляд стал пронзительным. – Это Камень Воскрешения. Древний артефакт. Если тело цело, а душа не успела уйти в глубокие сени Нави, он может вернуть её, притянуть, как маяк в кромешной тьме. Но… – она подняла узловатый палец, – камень работает лишь раз. Одну единственную жизнь. Потом станет просто красивым камушком. Не растрать этот дар на глупость.
В груди у Богдана, где секунду назад была ледяная пустота, вспыхнул слабый, жгучий уголёк надежды. Он сжал амулет в кулаке, чувствуя его холод и тяжесть. Одна жизнь. Величайший дар и страшнейшая ответственность.
– Но как… как попасть в Навь? Чтобы его использовать? – выдохнул он.
Теперь Яга обернулась к очагу, будто глядя вглубь веков.
– Навь… не всегда была обителью зла. Когда мир был молод, соблюдался баланс. Мир мёртвых не был плохим или хорошим. Он просто был. Дверь в одну сторону. Я… была одним из стражей тех врат. – Она горько усмехнулась. – А потом пришёл Он. Кощей. Стал коверкать смерть, лепить из неё слуг, нарушил баланс. Навь наполнилась его нежитью, стала проклятым местом, куда и затянуло твою княжну.
Она сделала паузу, и в избе стало тихо, будто даже скрип дерева замер.
– Когда Кощея низвергли и запечатали в самой Нави, победители уничтожили все пути туда. Все, кроме одного. Самых первых, самых крепких Врат. Они высечены в тронной зале его замка, Некрополиса. Уничтожить их можно только с той стороны. Их связь с миром живых погасла… но, судя по твоим рассказам, Он пробуждается, и Врата могут вновь стать проходимыми.
Яга посмотрела прямо на Богдана, и в её глазах не было ни надежды, ни одобрения – лишь холодная констатация факта.
– Но если ты решил идти, знай цену. Войдя в Навь и выйдя обратно через те Врата, живой человек теряет всю память о том, что видел и делал там. Останется лишь смутное чувство и знание: «я вошёл» и «я вышел». Всё остальное сотрётся, как смытый дождём рисунок на песке. И второе: живому нельзя быть там слишком долго. Навь начинает пожирать жизненную силу. Если замешкаешься – не выйдешь никогда. Станешь частью пейзажа. Вечным скитальцем в царстве теней.
Богдан молча кивнул. Теперь путь был ясен. Он знал, что нужно делать. И знал, что может потерять всё. Он разжал ладонь и посмотрел на мерцающий в огне амулет. Одна жизнь. Его единственный шанс.
– Благодарю, – сказал он, и в этом слове была вся его признательность – за правду, за предупреждение, за доверие её внучки, которое теперь легло и на него.
Яга кивнула, отступая назад, в тень у котла, её силуэт начал растворяться в полумраке, будто она была больше духом, чем плотью.
– Теперь идите. Дверь сама приведёт вас туда, куда путь держали. И помните об ограничениях. И о цене света во тьме.
Дверь позади них тихо отворилась, открываясь не на топи, а на тропе у края Зачарованного Леса. Богдан, с клеткой в одной руке и сжимая амулет в другой, с последним взглядом на тающую в темноте зелёную вспышку глаз, шагнул наружу. За ним последовал Чаромут. Дверь захлопнулась, и избушка на курьих ножках задрожала, развернулась и, скрипя, засеменила прочь, в глубь леса, оставив их наедине с холодным знанием и ещё более холодным выбором впереди.
Глава 11
За спиной остался последний порог Зачарованного Леса – стена разноцветных, дышащих чащей великанов, которая внезапно, будто по взмаху невидимого ножа, оборвалась. Богдан и Чаромут сделали последний шаг сквозь плотную завесу из листьев – и мир переломился.
Они вышли на Землю Мёртвых.
Резкость перехода ошеломила. Не было ни полосы увядания, ни постепенного угасания красок. Была стена живого леса – и сразу за ней, начинающаяся прямо у самых корней последних деревьев, пустота.
Здесь не было полутьмы, не было зыбкого сумрака волшебной чащи. Здесь было пусто. Бесконечно, оглушительно пусто. Небо нависало низким, тяжёлым пологом пепельно-свинцового цвета, без солнца, без просветов, без намёка на светило. Под ним расстилалась равнина – плоская, серая, усыпанная мелким, словно перемолотым, камнем. И прямо на границе, как частокол, отделявший жизнь от не-жизни, стояли они.
Деревья. Но не продолжение леса – его страшный, мгновенный итог. Первый же ряд за чертой был рядом мёртвых стражей. Исполинские стволы, ещё хранившие следы былого могущества, но теперь безмолвные и иссохшие. Ни клочка коры, ни намёка на почку – лишь голые, почерневшие скелеты, вздымавшие к безрадостному небу кривые, обугленные сучья, похожие на скрюченные костяные пальцы. Они стояли, застыв в последнем, отчаянном порыве к бегу, который так и не совершили. А за ними, до самого горизонта, – лишь плоская каменная пустошь. Ни шелеста, ни гула, ни пения птиц – только приглушённый, назойливый вой ветра, который гулял среди этих каменных могильных стел, словно душа самого этого места, тоскующая и бесконечная.