Воздух был холодным, сухим и безвкусным, как пепел. Он не пах ничем. Абсолютно. Ни землёй, ни гнилью, ни жизнью – лишь стерильной, мёртвой пустотой, от которой щемило в груди.
Чаромут, стоявший рядом, глухо заворчал. Не рычал на угрозу, а именно заворчал, как от боли.
– Тишина… Она давит. Даже земля под лапами молчит. Как будто её сердце перестало биться.
Богдан молча кивнул. Он чувствовал то же самое – всепоглощающее безмолвие, которое было страшнее любого шума. Здесь, за этой последней чертой из мёртвых деревьев, ничего не росло, не двигалось, не дышало. Это был конец географии, край карты, за которым не оставалось ничего, кроме этого вечного, каменного забытья.
Он опустил взгляд на клетку в своей руке. Белый голубь, последняя весть от павшего отряда, метался за тонкими прутьями, и его беззвучное биение крыльев казалось сейчас самым громким, самым живым звуком во всём этом царстве. Эта маленькая, хрупкая жизнь в руках у смерти.
Богдан поставил клетку на серый щебень, отстегнул простую защёлку. Птица, почувствовав свободу, выпорхнула и села ему на ладонь, тёплая, пугливая, живая. Её тёмные глазки-бусинки смотрели на него с немым вопросом.
Достав из походной котомки крошечный, свёрнутый в трубочку клочок тонкого пергамента и уголь, Богдан сел на камень и начал писать. Уголь скрипел по шершавой поверхности, оставляя чёрные, чёткие строки. Он писал князю Хориву. Кратко, без прикрас. О Голодной Топи, поглотившей десять его лучших воинов с такой чудовищной, безличной жадностью. О Коте Баюне и его загадках. О встрече с Ягой в избушке на краю миров. О её словах – о Нави, о Вратах, о цене памяти и пределе времени для живых. И о главном: княжна Мирослава не среди живых. Её душа и тело – в царстве мёртвых.
«Мы пересекли лес, – выводил Богдан последние строки, и его почерк, обычно твёрдый, здесь казался неуверенным под давлением окружающей пустоты. – Сейчас ступаем на Землю Мёртвых. Впереди виден Некрополис. Мы идём туда. Если будет возможность – пошлю весть. Если нет… считайте, что долг свой мы исполнили до конца. Богдан».
Он осторожно привязал свёрток к тонкой лапке голубя, делая узел крепким, но не тугим. Птица терпела, лишь изредка вздрагивая.
– Лети, – тихо сказал Богдан, поднося руку к лицу и глядя в тёмные глазки. – Лети домой. В Китеж. К князю. Неси весть.
Он подбросил руку вверх. Голубь взметнулся, белое пятнышко против свинцового неба. Он сделал круг над их головами, будто прощаясь или запоминая последний образ живых существ в этом мёртвом месте, а затем рванул на запад, назад, к стене живого леса. Они смотрели, как он уменьшается, превращается в точку, пока не растворился в пёстрой, густой чаще. Последняя нить, связывающая их с миром живых, оборвалась с тишиной, ещё более гнетущей, чем прежде.
И тогда Богдан поднял взгляд и увидел его. Туда, куда они шли.
На самом краю плоской, каменной равнины, там, где пепельное небо сливалось с пепельной землёй, стоял он. Некрополис.
Это не был замок в привычном понимании. Он не парил на скале, не был обнесён высокими стенами. Он вырастал из самой равнины, как чудовищный, неестественный нарост. Сложенный из тёмного, почти чёрного камня, он казался слепленным не руками мастеров, а выдавленным из недр самой земли в момент древней, непостижимой муки. Башни его были не круглыми и не квадратными – они изгибались спиралями, закручивались в рваные, острые пики, будто окаменевшие когти какого-то исполинского падшего тентакля, впившегося в мир. Ни окон, ни бойниц – лишь глухие, неровные стены, изломанные аркбутаны, перекинутые между башнями, словно ссохшиеся жилы. И над всем этим – тишина. Та же абсолютная, мёртвая тишина, что царила вокруг, но здесь она была сконцентрирована, сгущена до физического ощущения тяжести. От замка веяло не злобой, не ненавистью – холодным, безразличным отрицанием самой жизни. Это была цитадель Не-Бытия. Конец всех дорог.