Тишина в зале сгустилась, её нарушал лишь низкий гул портала. Чаромут долго смотрел на него своими зелёными, слишком умными глазами. Потом он фыркнул – звук, полный такого глубочайшего, почти человеческого презрения к этой идее, что Богдан невольно дрогнул.
– Дурачина, – прозвучало из пасти пса, и слова были обжигающе ясными, без тени сомнений. – Ты так плохо обо мне думаешь? Думаешь, я иду с тобой только ради долга?
Пёс подошёл ближе и ткнулся холодным, влажным носом в его сжатую в кулак ладонь. – Мои следы уже не ведут назад, Богдан. Они ведут только вперёд. Куда и твои. Я с тобой. До конца.
Богдан не сразу нашёл, что ответить. Комок подступил к горлу. Он опустил руку на косматую голову друга, почувствовав под пальцами знакомую, грубую шерсть и твёрдые кости черепа. В этом прикосновении была вся их дорога – от скрипучей калитки родного дома до этой проклятой каменной чаши на краю мира.
– До конца, – тихо повторил он, и в его голосе дрогнула твёрдая нота. Он посмотрел на зелёное свечение, на этот последний, самый страшный порог. – Но не умирать, Чар. Мы должны выйти. Так же, как и зашли. Вместе.
Он потянулся к амулету Леси на груди, сжал его в ладони. Камень был прохладным и безмолвным, его единственный заряд ждал своего часа где-то там, в зелёной мгле. Потом он шагнул вперёд, навстречу пульсирующему свету, не отпуская руку с загривка пса. Чаромут шагнул рядом, плечом к его ноге.
Они стояли на краю, два силуэта против бездны зелёного зеркала, в последние секунды звонкого зова жизни, прежде чем шагнуть в царство, где воспоминания должны умереть. И шагнули.
Они прошли сквозь магическое стекло. Ощущение было похоже на погружение в ледяной водопад, который пронзил до самых костей, но не намочил одежды. На миг мир состоял лишь из зелёного свечения и всепроникающего холода, выжигающего мысли.
На той стороне их ноги ступили на твёрдый, ноздреватый камень. Они стояли в пещере. Стены её, тёмные и сырые, то и дело переливались тем же ядовито-зелёным свечением, будто в самой скале пульсировали жилы холодного света. Воздух был густым и тяжёлым, им было трудно дышать. И повсюду, куда падал взгляд, лежали кости. Горы костей. Черепа, сложенные в немые пирамиды, рёбра, торчащие из стен, как окаменевшие корни. Некоторые черепа были так огромны, что Богдан, став под их свод, показался бы себе букашкой – глазницы размером с тележное колесо смотрели в никуда пустой, чёрной мглой.
– Я… что-то чувствую, – хрипло прорычал Чаромут, остановившись. Его голос, грубый и отрывистый, странно гулко отдавался в костяном склепе. Он повертел головой, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. – Что-то… внутри. Будто шевелится. Что-то древнее. Очень древнее. И… неосмысленное.
Богдан обернулся к нему, отрывая взгляд от гигантского черепа, в тени которого они стояли.
– Что это значит, Чар?
Пёс долго молчал, лишь его бока тяжело вздымались.
– Не знаю, – наконец выдавил он, и в его голосе прозвучала неподдельная, животная растерянность. – Неважно. Не сейчас. Пойдём… дальше.
Они двинулись вперёд, мимо немых стражей из кости, глубже в пещеру, навстречу слабому, сизому отсвету впереди. Вскоре свод расступился, и они вышли наружу.
И перед ними предстал Он. Мир Нави. Мир Духов.
Это был не просто другой мир. Это было коверкание, бредовый сон мира живого. Небо здесь было чёрным, бездонным, вечной ночью. Но оно не было тёмным. От горизонта до горизонта его пронизывало лёгкое, мертвенно-синее сияние, похожее на свет гнилушек в глухом лесу. Оно не падало с одной точки – оно висело повсюду, заливая ландшафт призрачным, безжизненным светом, в котором не было теней, лишь плоские, сизые очертания.
А ландшафт… Деревья. Вернее, то, что когда-то ими было. Они стояли кривыми, неестественно изогнутыми силуэтами, их ветви скрючились в мучительных, болезненных позах, будто застыв в момент агонии. Ни листьев, ни коры – лишь голые, чёрные щупальца, тянущиеся к ядовито-синему небу. Земля между ними была усыпана серой, мелкой пылью, и казалось, что каждый шаг поднимает не прах, а саму память, растертую в пыль.
И в центре этого безрадостного пейзажа стоял замок. Почти копия того, что они оставили позади – те же чёрные, искорёженные шпили, та же гнетущая архитектура небытия. Но если Некрополис в мире живых был пуст и мёртв, то здесь он… жил. Или, точнее, в нём была не-жизнь. Из окон, из бойниц, из самых основ его стен сочилось густое, пульсирующее зелёное зарево, отбрасывая на серую равнину прыгающие, похотливые тени. А вокруг замка зиял огромный ров. Не с водой – он был наполнен до краёв медленно клубящимся, непроглядным туманом цвета запёкшейся крови и гниения.