– Я чую тебя, – прогремел голос, и это был не звук, рождённый в лёгких, а скрежет камня о камень, эхо из самой глотки могилы. Он исходил то ли из центральной головы, то ли сразу из всех трёх. – Чую твой страх. Живую плоть. Кровь, что ещё горяча… От Горыныча никто не уйдёт!
Головы дракона метнулись в разные стороны, опускаясь к самой земле. Длинные, раздвоенные языки, чёрные и липкие, выскользнули из пастей, забором пробуя воздух, выискивая вкус жизни среди всеобщего тления. Одна голова, правая, с внезапной слепой яростью рванула к огромному черепу, лежавшему поодаль. Челюсти со звоном сомкнулись, и древняя кость, простоявшая тут века, разлетелась вдребезги, словно хрупкое стекло. Левая голова развернулась, её глотка вздулась, и она изрыгнула поток фосфорического зелёного пламени. Оно не горело, а липко обволокло ближайший курган из костей, и те начали медленно, со скрипом, плавиться, как воск от проклятой свечи.
А центральная голова, та самая с обнажённым черепом и горящими зелёными точками в глазницах, медленно, неотвратимо двинулась прямо к их укрытию. Она втиснулась между массивных рёбер, с лёгким скрежетом расширяя проход. Запах тления, сырости и железа стал невыносимым. Огромная, лишённая плоти пасть оказалась в сантиметрах от них. Клыки, желтоватые и зазубренные, как сталактиты, окружали их со всех сторон. Горячее, зловонное дыхание, пахнущее гниющим мясом и озоном, обдало лицо Богдана. Из глотки, из самой глубины, доносилось непрерывное, низкое рычание, от которого дрожали кости в теле и вибрировали рёбра скелета, служившего им щитом.
Рука Богдана судорожно сжала рукоять отцовского меча. Он видел лишь стену зубов, чёрную щель глотки и два пылающих зелёных угля, в которых не было ничего, кроме вечного, ненасытного голода.
И в этот миг раздался гул.
Не рык, не рёв – а тяжёлый, басовитый, протяжный звук, будто в огромную трубу из тёмной меди дули на самом краю мира. Звук шёл со стороны замка, из его светящихся зелёным заревом недр. Он прокатился по равнине, заглушив на мгновение даже рычание дракона.
Горыныч вздрогнул всем своим огромным телом. Три его головы, как по команде, выдернулись из-под рёбер и взметнулись вверх, повернувшись в сторону зова. Зелёные огоньки в глазницах вспыхнули, замелькали – в них читалось нечто похожее на повиновение, смешанное с досадой.
С коротким, хриплым шипением, полным невысказанной ярости, дракон оттолкнулся от земли. Его крылья, рваные и могучие, с грохотом расправились, поднимая тучу серой пыли. Ещё один мощный взмах – и тяжелая, полуразложившаяся туша оторвалась от земли. Он набрал высоту, сделал широкий круг над местом, где только что охотился, и затем, покорный зову, устремился прочь, за чёрные шпили замка, растворившись в сизом мареве неба Нави.
Под рёбрами исполинского скелета воцарилась тишина, звонкая и оглушительная после адского гула и рёва. Богдан разжал закоченевшие пальцы на рукояти меча. Его ладони были влажными. Он перевёл дух, и это первое полногрудое дыхание после долгого замирания обожгло лёгкие. Чаромут, всё ещё прижавшись к нему всем телом, медленно выдохнул, и его выдох дрожал.
Они выжили. По какой-то невероятной, непонятной причине. Сигнал из замка спас их, отозвав дракона-стража в свою логово. Но почему? И что теперь ждало их у этого светящегося гроба, куда даже такой ужас летел на зов, как послушный пёс?
Богдан выбрался из-под рёбер, отряхивая с одежды серую, мелкую костяную пыль. Его взгляд встретился с зелёными глазами Чаромута. В них читалось то же самое: облегчение, граничащее с оторопью, и твёрдое, непоколебимое понимание. Путь вперёд лежал только туда. К воротам, что светились зелёным заревом проклятия. Там, в сердце этого мёртвого царства, их ждал ответ. Или конец.
Они молча двинулись вперёд, к зловещему рву и светящимся стенам, неся в себе холод ужаса, только что побывавшего в пасти у дракона, и невысказанную благодарность за отсрочку, чью причину они не могли понять.