Он ударил им в пол.
Замок вздрогнул. Гул прошёл по самым его основаниям, не звук, а содрогание. Волна инея и ломающейся силы рванула от точки удара концентрическими кругами. Костяные рыцари, попавшие в эпицентр, отлетели, будто сорванные ураганом, их доспехи звякали, зелёные огни мигали в смятении. Круг был разомкнут.
И в эту секунду Чаромут издал звук, от которого задрожала каменная кладка. Не лай, не вой – оглушительный, первобытный рёв, рвущийся из самой глубины возрождающейся мощи. Его тело затрещало, начало растягиваться, темнеть, уплотняться. Шерсть стала похожа на клубящуюся тьму, глаза – на два пылающих зелёных солнца. Он вырос, стал огромным, больше даже, чем Серебрянка, чудовищным псом из кошмаров, чья тень накрыла половину залы.
– Костяных рыцарей – беру на себя! – его голос в этом облике был ужасающе демоническим, низовым гулом, в котором гудели отголоски тысячелетий.
Огромная чёрная тень ринулась в строй нежити. Это не был бой – это был смертельный танец, вихрь когтей и зубов. Его пасть, усаженная кинжалами-клыками, смыкалась на латных доспехах, сминая металл, как фольгу, круша кости в мелкую крошку. Каждый удар его лапы отшвыривал рыцаря в стену, где тот рассыпался звонким гравием. Он был яростью, воплощённой и неудержимой.
Но к Богдану уже шёл Кощей. Медленно, неспешно, вынув из-за спины свой чёрный двуручный меч. Клинок был длиннее человеческого роста, прямой и без украшений, поглощавший свет, словно полоса самой густой тьмы. От него исходила тишина, ещё более глубокая, чем вокруг.
Богдан выставил вперёд левую руку. Он не собирал воду. Он вспомнил жар кузнечного горна, ярость сердца, кипящую кровь в жилах. И выпустил не искры, а плотную, ревущую струю алого пламени. Оно ударило в Кощея, ослепительное, пожирающее.
И остановилось. В сантиметрах от костяной фигуры пламя упёрлось в невидимую преграду, обтекая её, как вода камень. Кощей шёл сквозь огонь, не замедляя шага, и пламя лизало его невидимый щит, не оставляя и копоти. Расстояние сокращалось.
Тогда Богдан выхватил свой меч. И бросился навстречу.
Их схватка была странной, почти беззвучной. Удары мечей встречались без привычного звонкого лязга – с глухим, тяжёлым стуком, будто они бились не о металл, а о спрессованную тьму. Кощей фехтовал с пугающей, безжизненной точностью. Его удары были не быстрыми, но неотвратимыми, как падение камня. Каждый парировал всё, что было сил, и от каждого немела рука до плеча, а по клинку пробегали сизые искры холода, вымораживающие сталь.
Богдан отступал, работая на пределе. Он использовал всё: короткие взрывы пламени из свободной руки, чтобы ослепить, резкие хлопки сгущённого воздуха, чтобы сбить с ритма. Но Кощей был неумолим. Он читал его, как раскрытую книгу, предвосхищая каждый манёвр. Однажды его клинок скользнул по защите Богдана, чиркнул по латному наплечнику – и металл в месте удара мгновенно покрылся инеем и потрескался, будто пролежав века в мёрзлой земле.
И вот, оттеснив Богдана к стене под безмолвной Мирославой, Кощей занёс свой чёрный меч для финального, сокрушительного удара сверху. Времени на уворот не было.
Богдан вскинул свой клинок двумя руками, крест-накрест, приняв удар на всю длину стали.
Их мечи встретились.
Не было звука. Был только внезапный, невыносимый гнёт. Богдан согнулся под давлением, сапоги скрипнули по камню. Он держал. Суставы кричали, мышцы горели, зубы были стиснуты до боли. Чёрный клинок Кощея лежал на его, и между ними, в точке соприкосновения, клубилось нечто – не искры, а сгустки противоречивой реальности: всполохи алого пламени гасли в зелёном ледяном сиянии, капли воды мгновенно превращались в иглы инея и рассыпались.
Они стояли так, меч о меч, в мертвой тишине тронной залы, где позади бушевала тёмная буря по имени Чаромут. В голубых глазах Богдана отражались пустые глазницы Кощея, которые смотрели на него с невозмутимым, абсолютным спокойствием вечности. В этой немой схватке, в этом противоборстве силы и воли, решалась судьба не только их, но и всего, что осталось за стенами этого проклятого замка.